Когда дьяк Губа-Маклаков попросил Елену, чтобы она послала в Венгрию разузнать о дочерях сербского правителя и к маркграфу бранденбургскому, и к другим государям, королева раздраженно ответила:
— Как ты смеешь мне говорить, куда посылать?
Затем, как бы спохватившись, что не годится королеве нервничать и злиться, она перекрестилась:
— Господи, прости мой гнев и мою гордыню, они ослепляют меня…
А затем уже спокойно пояснила:
— Если бы отец мой был с королем в мире, то я послала бы. Отец мой лучше меня сам может разведать. За такого великого государя кто бы не захотел выдать дочь? Но у них в латинских странах такие порядки, что без ведома папы никак не отдадут в греческий закон. Не даром же у них в порядке вещей нас, православных, укорять беспрестанно, называть нехристьми. Ты отцу моему скажи: если пошлет к маркграфу, то велел бы от старой королевы таиться, потому что она больше всех греческий закон укоряет…
Елена тоже любила давать поручения отцу. Он в таких случаях охотно отчитывался перед дочерью:
— Приказывала ты ко мне о горностаях и о белках, и я к тебе послал 500 горностаев да полторы тысячи подпалей, приказывала ты еще, чтобы прислать тебе соболя черного с ногами передними и задними и с когтями; но смерды, которые соболей ловят, ноги у них отрезывают; мы им приказали соболей черных добывать и, как нам их привезут, мы к тебе пошлем сейчас же. А что ты приказывала о кречетах, то теперь их нельзя было к тебе послать: путь не установился, а как установится, то я к тебе кречетов пришлю сейчас же…
Елена чувствовала, что ей удалось примириться с отцом, восстановить родственные отношения. Между ними восстановилось прежнее взаимопонимание, общение становилось легким и непринужденным. Отец отказался от порою мелочного вмешательства и стремления руководить дочерью во всем и вся. Они по-прежнему обменивались надеждами, предположениями, раскрывали свои чувства, но это были отношения равных. Елене была представлена полная свобода действий: только иногда отец просил о каком-либо содействии.
С мужем Елены Иоанн постоянно поддерживал преимущественно государственно-политические отношения. Тем более, что реальная жизнь почти ежедневно создавала проблемы, требовавшие незамедлительного разрешения. В том числе и разбирать ссоры между пограничными жителями, не перестававшими нападать друг на друга.
Но камнем преткновения оставались территориальные споры. Александр прислал сказать тестю, что уже пора ему возвратить взятые у Литвы по перемирному договору волости. Объяснил он эту позицию тем, что ему жаль своей отчины. Иоанн ответил, что и ему жаль своей отчины, Русской земли, которая за Литвою — Киева, Смоленска и других городов. В другой раз Александр прислал жалобу на своего кричевского наместника Евстафия Дашковича, убежавшего вместе с другими кричевскими дворянами в Москву, пограбивши при этом пограничных жителей Литвы. Иоанн ответил:
— В наших перемирных грамотах написано так: вора, беглеца, холопа, раба, должника выдавать. Дашкович же человек знатный.
Иоанн напомнил также, что при его предках и при предках Александра на обе стороны люди ездили без отказов; теперь вот и Дашкович к нам приехал, и потому он наш слуга.
Между тем, в это время Иоанн стал хворать все чаще и чаще. Дворцовые лекари и врачеватели усердно лечили его. Но он говорил:
— Я более верю усердной молитве, чем искусству врачевания…
Сопровождаемый всеми детьми в виде простого смертного он посетил знаменитые святостью Обители в лавре Святого Сергия, в Переславле, Ростове и Ярославле. В них он молился, ожидая от Бога исцеления или мирной кончины.
Узнав о болезни Иоанна, Александр посчитал, что приближение смерти может привести его к уступчивости.
— Надеюсь, что сейчас земные заботы не волнуют его, — говорил король Глинскому.
В Москву были направлены великие послы, уже известные в Москве Станислав Глебович, Юрий Зиновьевич и государственный секретарь или писарь Богдан Сапега. Предлагая дружбу Литвы взамен на уступку Иоанновых завоеваний, король именовал Иоанна отцом и братом. Елена кланялась ему с почтением и нежностью…
Но первый боярин Иоанна Яков Захарьевич сказал послам:
— Великий князь никому не отдает своего. Если вы желаете истинного, прочного мира, то уступите России и Смоленск, и Киев…
Не смягчил позицию Москвы и получивший широкую известность подвиг литвинов в Нижнем Новгороде, совершенный к пользе и славе России. Во время свадьбы сына и наследника Иоаннова Василия с Соломонией Сабуровой, оказавшейся краше полутора тысяч других благородных девиц, представленных ко двору на смотр, в Москву пришла весть об измене казанского присяжника Магмет-Аминя. Этот казанский царь больше всего любил корысть и жену свою, бывшую вдову Алегамову, которая несколько лет жила невольницей в Вологде. Ее пленительность и красота подействовали на вельмож казанских и Магмет-Аминя так, что она могла убедить их, в чем хотела. Всем говорила о важности быть независимыми. Сверкая глазами-маслинами, она день и ночь твердила мужу:
