— Кто ты? Раб московского тирана. Ныне на престоле, завтра в темнице и, подобно Алегаму, умрешь невольником. Цари и народы презирают тебя. Воспряни от унижения к величию: свергни иго или погибни достойным славы…
Забыв милости Иоанна, своего названного отца, и присягу Аминь дал ей слово отложиться от России. И в день праздника Рождества Иоанна Предтечи, когда в Казани проходила большая ярмарка, там схватили великокняжеского посла и московских купцов. Многих умертвили, иных заточили в улусы ногайские. Собрав шестидесятитысячное войско из татар и ногайцев, Магмет-Аминь осадил Нижний Новгород, выжег его посады. Воеводой был там Храбр Симский. Поскольку защитников города было явно мало, воевода не без сомнения выпустил из темницы триста литовских пленников, взятых на Ведроши, дал им оружие, в том числе и огнестрельное, и государевым именем обещал свободу, если они храбростью заслужат ее. Будучи искусными стрелками, они убили множество осаждавших, в том числе и шурина казанского царя, ногайского князя, который, стоя близко у стены, распоряжался приступом. Увидев это, ногайцы не захотели больше сражаться, между ними и казанцами началась распря и даже кровопролитие. Магмет-Аминь едва смирил их, снял осаду и бежал восвояси.
Литовским пленникам была немедленно предоставлена свобода с честью, благодарностью и дарами.
К перемирию с Литвой Иоанн относился как к чему-то несерьезному, необязательному. Откровенно об этом он высказался, отправляя послов в Крым:
— Если Менгли-Гирей захочет идти на литовскую землю, то не отговаривать. Если приедут в Крым литовские послы с мирными предложениями, то говорить Менгли-Гирею, чтобы не мирился. Детей ханских убедить, что если отец помирится с Литвой, то им тогда не воевать, что у них весь прибыток отойдет.
Послы готовы были ответить на претензии крымского хана, что сам-то великий князь московский заключил перемирие с великим князем литовским. На такие замечания послы должны были отвечать:
— Великому князю с литовским прочного мира нет; литовский хочет у великого князя тех городов и земель, что у него взяты, а князь великий хочет у него своей отчины, всей Русской земли. Взял же с ним перемирие для того, чтобы люди поотдохнули да чтоб взятые города за собой укрепить: которые были пожжены — огородить, в другие воевод своих посадить, враждебно настроенных людей вывести…
Московит пренебрежительно относится к Литве:
— С кем Александру стоять? Ведома нам литовская сила!
У Иоанна были основания для такой оценки, так как у короля мало было надежды на помощь как Польши, так и самого активного союзника своего, магистра ливонского. Статус и авторитет Великого княжества понизился как на востоке, так и на западе. Польский сенат стремился утвердить унитарное государство, влияя на литовские дела. Но польские политики, говоря о присоединении Литвы и требуя прибытия в Польшу ее представителей с полномочиями на подтверждение унии, не могли договориться о помощи Великому княжеству. Мешали распри между магнатами. Проигранная война обострила подобные распри и в княжестве. Раду панов стали раздирать противоречия. Часть ее членов поддерживала Глинского, который после сопровождения короля в Польшу в 1503 г. стал его фаворитом, прибрал к рукам монополию на литье воска, подмял под себя таможни. Его всецело поддерживал влиятельный Николай Радзивилл.
К тому же заключение перемирия с Москвой не оказало никакого влияния на порубежных жителей, которые находились в постоянной вражде с соседями. Приграничные обидные дела были сложной проблемой в отношении обоих государств. Литовское и московское правительства предъявляли постоянные претензии друг другу в связи с этими обидами, требованиями. Оба государства предлагали друг другу для дел обидных, для покраж, разбоев, грабежей, наездов и для исправления старых границ высылать немедленно своих бояр-представителей, чтобы они вместе всем неправедным делам управу учинили. Но эти предложения в большинстве случаев так и оставались пожеланиями…
В это время усилилась болезнь Иоанна. Однако, находясь в ясном уме, он продолжал управлять государством, отдавать распоряжения. Но слабел с каждым днем…
На закате одного из октябрьских дней к нему пожаловал митрополит. В несколько восточных чертах его выражалось затаенное, азиатски простодушное лукавство вместе с русским себе на уме. Великий князь встретил его не совсем ласково:
— Что, не терпится, Гермоген? Хочешь причастить, а может и соборовать меня… Смотри, не упусти время…
— О здоровье, государь, справиться зашел. А на упрек твой скажу: мы ведь всегда понимаем друг друга…
— Да, ты во многом способствовал не только церковным, но и нашим делам государским… А о здоровье своем скажу: видно, скоро предстану перед Всевышним… Голос Иоанна прервался. Но, помолчав, он продолжил:
— Но умереть хочу подобно славному деду своему Дмитрию Донскому, государем, а не иноком. Так что схиму принимать не стану…
