Все разделяли скорбь королевы и великой княгини. Ежедневно она дважды оплакивала мужа. Придворные удивлялись: откуда столько слез берется у великой княгини?.. Однако пан Гужвинский, ненавидевший Елену, то и дело цедил сквозь зубы:
— Схизматичка…
Как только Александр умер, начался яростный спор о месте погребения. Чуть не за сабли хватались польские и литовские вельможи. Польский канцлер Лаский настаивал, чтобы тело отвезли в Краков. И, казалось, нет такой силы, которая могла бы поколебать волю поляков.
— Мы же должны уважить последнюю волю короля и великого князя, — убеждал канцлер оппонентов.
Но паны литовские требовали, чтобы король был погребен в Вильно. Поляки согласились только тогда, когда наместник смоленский Станислав Кишка, заслонив собою выход из комнаты, развел руками и сказал:
— Так знайте, панство из Короны Польской, что когда мы все будем провожать тело короля в Краков, Глинский воспользуется этим и захватит Вильно со своими русскими.
Король польский и великий князь литовский Александр был похоронен в склепе, в костеле святого Станислава в Вильно.
Брак Елены и Александра, заключенный по политическому расчету, оказался во многом счастливым, несмотря на все препятствия и происки со стороны католической церкви, польских и литовских панов, родственников Александра. Ни многочисленные враги, ни свекровь не могли найти повод к злословию по поводу семейной жизни великокняжеской четы. Наоборот, современники говорили о согласной жизни супругов, видя в том заслугу Елены. Но в последние годы их совместной жизни сердцем Елена слышала непривычно-странное в его отношении к ней, в словах, изумлявших и даже огорчавших ее. Иногда в них была не такая интонация, которую ей хотелось слышать. Ей казалось, что он говорил и поступал по отношению к ней как-то слишком легко, без любви и даже без уважения. Огорчало, что он не догадывался, сколько тяжелых мыслей, сомнений и подозрений сеял он в ее душе.
На отношение Москвы к Литве смерть Александра существенно не повлияла. И бояре, и в свое время Иоанн втайне надеялись, что со смертью бездетного Александра появится возможность соединения Литовской Руси с Московскою. Преемник Иоанна Василий разделял эти надежды. Еще будучи наследником, в разговоре с дьяком Саблиным он услышал от него интересные, запавшие в душу рассуждения. Дьяк говорил:
— Россия и Литва не могут примириться ни волей монархов, ни божьей волей… Это может случиться, если они составят одну державу. До этих пор Провидением предначертано нам убивать друг друга, споря о древних и новых границах. Это будет продолжаться столетиями, — говорил дьяк. — Повинуясь же общему государю, в духе братства они сделались бы сильным властелином полуночной Европы.
В Вильно ускоренным порядком поскакали гонцы с двумя письмами. В одном из них Василий просил Елену убедить виленского епископа, всю раду, панов и земских людей, чтобы они пожелали иметь его, Василия, своим государем, что опасаться за свою веру им не придется: московский государь ее ни в чем не порушит, что все как было при короле Александре, так и останется. Он, московский государь, будет всячески жаловать Литовскую Русь.
К епископу виленскому князю Войтеху Табору, пану Николаю Радзивиллу и ко всей раде Василий писал тоже самое: чтобы пожелали его на государство Литовское. Передавая утешительную грамоту вдове-королеве, дьяк Наумов должен был сказать Елене:
— Мой государь Василий Иоаннович, кроме того, велел сказать тебе тайно, что ты можешь прославить себя великим делом-соединением Литвы, Польши и России, ежели убедишь панов избрать его в короли. При этом брат напоминает тебе, что разная вера не может служить препятствием, что он готов дать клятву покровительствовать римскому закону, и что для народа он сделает больше добра, чем государь единоверный.
Выслушав все это, Елена ответила быстро и кратко, что Александр назначил своим преемником брата Сигизмунда. В этом ответе московский посол почувствовал не только нежелание обсуждать эту проблему, но раздражение великой княгини.
И Сигизмунд не заставил себя ждать. Узнав об агонии брата, он отбыл из Силезии, где от имени Владислава управлял двумя небольшими княжествами и 19 августа, в день смерди Александра, был уже в Мазовии. С одобрения других панов Глинский послал гонца к Сигизмунду, приглашая его прибыть в Вильно.
Глинский, зная, что Сигизмунду уже наговорили на него всяческой неправды, первым, в сопровождении отряда из 700 всадников, выехал к нему навстречу. Он произнес убедительную речь, в которой очищал себя от всякого подозрения в посягательстве на великокняжеский престол. В конце князь заверил Сигизмунда:
— Я готов служить тебе, будущему королю и великому князю, также преданно, как служил твоему брату.
Сойдя с коня, Сигизмунд подошел к Глинскому, ласково справился о здоровье и поблагодарил за изъявление верности.
