Доклад командира лесной стражи о ситуации на границе Трандуил слушал, погруженный в собственные размышления, наблюдая за тем, как Тауриэль слегка приподнимается во время своей речи на носки, вскидывает красивую огненно-рыжую голову, блестя устремленными на него ореховыми глазами. Она говорила с жаром, широкими шагами меря пол его парадной залы, порывисто останавливаясь, замирая на месте, то хмурясь, опуская ресницы и с силой сжимая побелевшими пальцами пряжку ремня, то снова выпрямляясь и принимаясь сверлить его горящим взором.
Ох уж этот молодой отчаянный командир стражи — инфантильная неотесанная девица без роду и племени, которой посчастливилось завладеть толикой его доверия, возомнившая себя невесть кем благодаря назначению на этот высокий пост.
«Любовь…» она сказала. Она права — теперь в нем не осталось любви.
А когда-то Владыка Темнолесья был будто весь соткан из нее — из светлой, нежной, возвышенной, благородной, яркой, как солнце любви. Он дышал любовью, он жил ею. Любовь руководила всеми его действиями, двигала каждым его шагом. То была любовь к матери и отцу, любовь к родному Лесу, к дому, к их королевству, к Тауру Элу, к Белегу Куталиону, ко всему прекрасному миру, который готовил для него столько новых впечатлений, радостных встреч, увлекательных приключений, новых знаний, новых красивых вещей. Все это счастье было прелюдией к встрече с главной любовью его жизни — Мирионэль. А теперь в нем не было той любви, на ее месте было что-то темное, как темное пятно в сознании, помутившемся от искажения и в душе, этим искажением отравленной.
Сына он подсознательно винил в гибели своей Королевы, его матери, и, несмотря на то, что Леголас был ему дороже любого существа во вселенной, он не любил его так, как должно, так как он мог бы любить его. А кого еще ему любить? Остатки народа? Этот зараженный черной заразой лес? Или, может быть, он должен любить свое отражение в зеркале? Его отражение напоминало ему, что он — жалкий осколок давно канувшей в лету эпохи, один из последних, по прихоти злой судьбы оставшихся в живых, благородных эльдар Дориата.
Сейчас он по-своему любил и жалел лишь лесных птиц и животных, слушая их речи, их перешептывания между собой. Иногда он просил своих соек следить за Леголасом, или слетать на другой конец леса и принести ему веточку бессмертника или бутон дикого благоухающего нежным ароматом цветка.
Трандуил никогда не думал о чувствах к нему его начальника стражи. Знал, что если они и были, то Тауриэль подавляла их в себе. Он из нее хотел вылепить смертоносного воина, машину для убийств, не дающую сбоев. Любое чувство, не относящееся к сфере возложенных на нее обязанностей, должно было подавляться, держаться под строгим контролем.
Каждый из них пытался как умел заменить отсутствие любви. Он — хватаясь за драгоценные камни и ожерелья, за блестящие побрякушки, которые так презирал в юности, не понимая, как Таур Элу мог тронуться умом из-за сильмарила. Блеск камней, их великолепие, теперь, ему казалось, могли заменить собой блеск нежных чувств, а обладание сияющим булыжником или блиставшим звездным светом ожерельем работы гномов, могло уподобиться обладанию любимым существом.
Тауриэль пыталась компенсировать отсутствие в ее жизни любви, отчаянно ухватившись за гнома, в котором различила ростки этого чувства. От Леголаса она его не приняла, не захотела. Потому что он — его сын. А о нем, о Владыке Темнолесья, не смела и мечтать, потому, что в нем нет любви, а ей до смерти хотелось, чтобы эта любовь в нем была. И не просто любовь, а любовь к ней и такая, какой она, втайне от себя самой, всегда ждала от него. Иногда она думала, что даже если бы любовь к ней Владыки была сродни отеческой любви к воспитаннице или той особой привязанности, которую тот испытывал к вырастившему его Саэлону, это все равно было бы лучше, чем безразличие и холодное презрение, которые она часто читала в его взгляде. Много раз она — безжалостный капитан стражи, чьей выдержке и самообладанию в минуты схватки с врагом удивлялись даже бывалые воины, приходила к себе после высочайшей аудиенции и рыдала как ребенок, зарывшись лицом в подушки, не в силах совладать с нахлынувшим чувством горькой обиды от несправедливого отношения к ней того, в ком она больше жизни желала бы различить признаки признательности и доверия.
Тем, что больше всего жгло ее душу, заставляя чувствовать злость и обиду на судьбу, было то, что она слишком поздно встретила его — слишком больна и изранена сейчас его душа. Таур больше неспособен сострадать, сопереживать, сочувствовать, любить кого-то. А встреть Тауриэль его перед Дагор Браголлах, кто знает, смогла бы она узнать в нежном, улыбчивом, пылком и искрящимся жаждой жизни молодом сыне Лорда Орофера своего будущего Владыку?
