Немало лет отделяло Волковых от их первой ночи весной сорок пятого — ночи в полусожженном немецком лесу, на пахнущей гарью и землей низкорослой траве среди голых стволов деревьев. Но ничего подобного этой, последней их ночи они не переживали — ни он, ни она. Оба они не спали и с непроходящей остротой ощущали, как тепло одного тела переливается — спокойно и бесконечно — в другое.
Три дня конференции — ее проводили в актовом зале медицинского института — какие-то емкие, точно вмещали многие недели и месяцы, пролетели незаметно. Марии Сергеевне казалось, что за эти три дня она узнала столько, сколько не узнала за всю свою жизнь. В сущности, и операции Меньшенина и его личность были известны ей и прежде, и если отрешиться от влияния его могучей, словно с железным сердечником внутри, натуры, то все, о чем он говорил, и все, что он, а вернее, все они вместе сделали за эти дни, уложится в несколько строк сообщения. Но Мария Сергеевна, как и многие другие, вдруг снова, как когда-то в московской клинике, воочию увидела ее величество медицину. Увидела ее красивой, умной, отважной, не прислугой, а повелительницей, с высокими помыслами и наметками на будущее. Все это вместе и привело ее в состояние, в котором она теперь находилась. Она словно бы наводила порядок у себя в душе и в уме, как в доме, здесь все блистало чистотой и сдержанностью. И даже волнение, приливающее время от времени горячей волной к сердцу, создавало в ней это состояние готовности.
И только уже поднявшись наверх, она пришла в себя.
— Делай свое, — мягко, но настойчиво сказала Рита, пряча полыхающие глаза. — Вот полоскать на речку пойдем.
Отец встретил его словами:
Через несколько дней после перикардэктомии Меньшенин позвонил Марии Сергеевне.
«Сколько их было там?» — подумал он и мысленно пытался сосчитать. Он спросил об этом Рыбочкина.
Они вошли в палату.
Ольга постояла немного и, чувствуя неловкость своего положения, вошла в студию — парни даже не оглянулись. Это и понравилось ей и в то же время лишило ее остатков уверенности.
— Ирочка, почему ты не играешь с нею? Ты не бойся. Получу деньги — мы купим другую, даже лучше этой.
Потом сел Машков. В следующий рейс его Ли-2 повел сам Поплавский. Когда он отрывал машину от бетона, увидел Стешу. Она сидела в траве, оперев руки локтями о колени и сцепив пальцы.
Разговор был общий — ни о чем, немного о делах клиники, немного о перспективах, в шутку коснулись последнего дежурства Виктора Уринского: для стационарного обследования привезли очень тяжелого больного — операция на печени, после дорожной травмы. Машин санавиации не было. Уринский со свойственной ему наивной чистотой позвонил дежурному управления милиции. За больным отправили чуть ли не «черного ворона». И доставили его в клинику в полуобморочном от испуга состоянии.
— Как это так?
И кончилась «Ангара». И эфир ожил, заговорил хриплыми, неузнаваемыми голосами. Это было похоже на то, как бывает в кино, когда оборвется лента, а потом пойдет с того самого движения, с того полузвука, на котором все остановилось. Так бывало и над песками. И лишь одно отличие стискивало горло Барышеву: когда кто-то из его товарищей или он сам ходил на перехват над пустыней или над горными хребтами и замолкал эфир, оставляя место для работы перехватчика и земли, а потом вновь возникали голоса, Барышев узнавал эти голоса. Здесь ему был знаком только голос Курашева. Он и Поплавского не узнавал, потому что ни разу не встречался с его голосом в воздухе. Знал, что полетами руководит Поплавский, но живого лица его не видел. И когда из эфира исчезал Курашев, Барышеву становилось жутковато и одиноко. И время растягивалось невероятно — начинало казаться, что летает он здесь, в зоне патрулирования, не полчаса, а целое столетие, и что еще летать ему бесконечно. Да еще и оператор в задней кабине молчал, а Барышев не находил слов для него. Но со всей полнотой Барышев понял, как важно, оказывается, было то, что он знал в пустыне летчиков в лицо и по именам, когда пауза кончилась и опять ожил, зашевелился, заговорил эфир. Словно попал незваным на чужой праздник.
Утром отец сказал ей:
— Вот что. Давай-ка тогда заходи ты ко мне, — сказал Жоглов, думая о болезни Штокова и об этой неприятной бумаге из выставкома одновременно.
— Ты молодец, Саша. Ты даже не знаешь…
— А ведь они варят что-то… — сказала Наташа.
— Что, Михаил Иванович — на даче? Мы на дачу едем…
Потом Курашев свернул влево. Переваливаясь в ямах и объезжая кочки и корневища, мотоцикл ехал по узенькой, очевидно пробитой мотоциклами же, дорожке. Стеша оглянулась. Насыпь шоссе косо уходила вправо, и на шоссе, насколько успела увидеть она, никого не было.
Поплавский, устраивая натруженную больную ногу, сказал ему в тон:
Несколько минут до подъема истребителей из третьей эскадрильи у них еще оставалось.
— Ты знаешь, я совсем забыл, что идет чавыча. И голец идет — самое время. Только ты не думай…
— Мария, Мария, — сказал генерал. — Ты меня слышишь?
— Да, мама… И ты…
