Мысленно представляя себе снимки воздушной разведки, привезенные капитаном из штаба фронта, Волков вглядывался в систему немецкой обороны, открывавшуюся ему с высоты полета. Траншеи, позиции артиллерийских батарей, зарытые в землю танки с палочками стволов, обращенных в сторону фронта, не вызывали в нем сейчас прежнего охотничьего азарта. Он искал то место, которое на снимке было обозначено еще в разведотделе чернильными пометками. И лучшее доказательство того, что он нашел то, что искал, открылось само — вдруг ожила необыкновенная для этих последних дней войны система противовоздушной обороны. Сплошной стеной встали перед ними разрывы. Подавить ПВО врага силами одного полка штурмовиков нечего было и думать. Да и нельзя терять времени на это. Удар волковского полка пришелся по самому центру чуть приметных на местности возвышенностей — это и был командный пункт шестой армии. Но и штурмовики не все вышли из атаки.
Она не могла читать дальше. Бабушка открыла ей дверь. Так получилось, что Светка забыла снять с гвоздика ключ от квартиры. Взяла только маленький ключик от почтового ящика. И пришлось стучать.
Обычная работа — выруливание, взлет, набор высоты… На восьми тысячах ушла вниз облачность. Открылось чистое темно-синее небо. Тень от истребителя в непривычной близости катилась по бесконечному холмистому полю облаков, напрочь закрывших землю. По времени и по курсу Барышев знал, что кончился материк и теперь он идет над прибрежными водами на северо-восток. И эфир был чист — впервые для него — только его голос да голос КП царил во всем этом огромном, насыщенном солнцем и блеском облаков пространстве. И он не вспоминал более ни о кофе, который так и остался остывать в дежурном домике, ни о прошлом, и просто был горд и рад, что не кто-то другой, а именно он сейчас в небе, один во всем бескрайнем небе, если не считать пилота в машине, идущей где-то впереди него. Ему не надо было притворяться, здесь никто бы не мог увидеть его со стороны, он гордился собой.
— Ладно, — сказал Кулик. — А где у вас здесь свалка?
— Ничего. Я просто хотел, чтобы вы знали…
Лесок был редкий. Жиденькие березки, едва ли не новорожденные лиственнички с молодой шелковистой еще хвоей росли здесь, словно после пожара, но на самом деле пожара здесь не было. Просто прошли здесь лесорубы, трелевочные тракторы, оставив после себя синие пни, колеи, заросшие уже травой и залитые дождями и туманами.
— Я правда такая? — тихо, не поднимая головы, спросила Ольга.
Тетя Поля заплакала.
— Да, конечно, — сказал он. — Интересно работать и жить рядом с таким человеком. Правда?
Ему хотелось сказать ей об этом, но слов он не находил. Не было у него этих слов.
— Не сердись. Рули к нам, — сказал солдат. — Через час комбат будет подразделения сколачивать — на ночь. Сегодня несколько эшелонов картошки из Сибири. Так сказать, тыл — фронту.
В здешних подразделениях новых машин еще не видели так близко. И когда первая пара — Чаркесс и Барышев, уже одетые для полета, двинулись к самолетам, техники и пилоты, оказавшиеся тут, провожали их молча взглядами. А у Барышева мальчишеская зависть незнакомых пилотов вызвала непонятную грусть.
— Ты понимаешь меня?
— Не в писарях же служил? — солдат взглядом коснулся декабревских орденов. — Специальность, поди, имеешь?
Трудно было бы поверить, что на такой прекрасно оснащенной аэронавигационными приборами, битком набитой электронной автоматикой машине можно заблудиться. И тем более странно, что в металлическом чреве ее оказалось немало молодых, один к одному парней в военной форме, но без погон. Машина выполняла обычный рейс на Токио, трасса которого проходила на сотни километров южнее, и экипаж ее — пять летчиков и три хорошеньких стюардессы — были служащими частной авиакомпании.
Мать была задумчивой и грустной и как-то особенно внимательно смотрела в лицо дочери.
Помолчав, она нерешительно произнесла:
Эта ночь, когда по городу дежурила клиника, выдалась бурной. Часа в три привезли еще одного больного. Вернее, сразу двух — оба с ранением грудной клетки. Одно — огнестрельное. Мальчишка лет семнадцати отправился с приятелями на охоту. На три человека у них было два ружья. Оба взяли тайком у родителей. Всего-то у них было четыре патрона, из них один заряженный на зверя жаканом. Он-то и выстрелил, когда грузили поклажу в лодку. Пуля раскроила лопатку, разворотила правое легкое и осталась под грудиной.
— Это я, — сказала она, когда через несколько минут Ольгу нашли и позвали к телефону. — Это я, — повторила она. — Здравствуй.
Командующий принял рапорт Волкова. Полковник при этом заметил сочувственно-ироническую улыбку союзника.
И вдруг она поняла, что он приходил сюда не произносить речь, а поговорить, что ему хотелось высказать ей много. А она не сумела ему помочь. Она подумала, что, в сущности, ни она, ни ее товарищи не знают Арефьева.
— Нет…
