И Волков догадался, что это мать мальчика, которого сегодня, может быть, уже сейчас, в эти самые минуты, оперирует Мария. Скорее всего то, что в последнее время он много думал о своих отношениях с женой, о ее праве распоряжаться судьбой их семьи, помогло ему. Не было уже в нем прежней решимости сказать ей о своей горечи. Да и горечь куда-то делась. Он хотел попросить халат и подняться наверх, теперь же не стал этого делать. Помедлил несколько мгновений на ступенях и осторожно, точно кто-то мог помешать ему, спустился вниз.
И она назвала очень известную фамилию.
— Можно я пройду к себе?
Горячая жажда работы — такая, какая бывает, когда хочется пить, — утолилась, и теперь работалось мудро и спокойно, и каждый мазок был весом и важен.
Но когда толпа улетавших этим рейсом унесла отца, когда лайнер, прокатив по бесконечному серому бетону аэродрома грохот своих турбин, ушел в небо, унося человека, которого прежде не было в ее жизни, а теперь он появился, Светлана поняла, что будет помнить до скончания века своего этот его последний взгляд. Так и останется он в ее памяти, что бы потом ни случилось.
— Не знаю, — сказал Артемьев. — Этого никто не знает, даже они сами. Но я бы так поступил. Ты же сам любишь ясность во всем.
— Дело в том, что бил я.
— Но обычной генеральши из меня не вышло. И уже не выйдет. Я знаю: тебе тяжело со мной. И все же пойми меня, я смогу быть с тобой только если и я человек. Понимаешь? Если только я что-то стою и могу сама, а не при тебе.
Он нерешительно поднес руку к гермошлему. Поплавский не сделал ответного военного приветствия, он только кивнул и не вынул рук из-за спины, где он держал их. Он сказал:
— Ну хорошо, хорошо. Прости меня. Так уж получилось.
— Он солдат. Как это — захочет.
Взлетали по огням. Черный нос «двадцать пятого» проецировался на слабо мерцающее облако, висевшее над восточным краем аэродрома. Последние блики аэродромных огней скользнули по черному носу истребителя, когда Барышев заложил левый вираж.
И стала потом рассказывать, что произошло у нее с парнем из соседнего стана, — там жили мальчишки из Бауманского высшего технического. Парень был опытный. Он сразу догадался, где расстегивается ее лифчик.
Кулик сел прямо на гравий перед передним колесом — лицом к тайге, спиной к шоссе. На перевале, далеко отставая от собственного рева, показалась машина Толича. Солнце пробивало кабину навылет, и казалось, что стекол в кабине нет. И кроме того, Кулик давно заметил, что на перевалах, когда нет машин, когда целый день было солнце, — видно значительно лучше, чем в долинах гор: здесь воздух такой. И он видел лицо человека за рулем — бронзовое от копоти и загара, неожиданно родное на перевале и после того, что было пережито. Только сейчас Кулик понял, как близок был к страшной и долгой гибели: он летел бы вниз вместе с машиной, погибая в ней и живя до самого конца падения — так бывало уже, он это знал, — до самого взрыва, когда на перегретый мотор, на раскаленный коллектор хлынет бензин из оборванного бензопровода и из разбитого бензобака за спиной. Он вдруг представил себе, как холодный бензин (бензин всегда холоден) заливает его — и потом вспыхнет огонь…
Теперь она могла все видеть и думать о том, что видит. И удивилась тому, что ее сердце снова было открыто для чужой боли.
— Я читал о них…
Так и шли они по улице, где не было еще тротуаров, а может быть, они и были, но по ним здесь никто не ходил — неудобно, потому что их перепахали, перерыли различными подъездными путями, трубопроводами, канализацией, загромоздили строительным материалом, — и они шли прямо по мостовой, продавленной тяжелыми машинами, избитой, залитой местами грязной водой. Здесь было одностороннее движение. Они шли навстречу ему, навстречу непрекращающемуся потоку автомобильных фар. Переваливая через ухабы и промоины, то КрАЗ обдавал их своим душным дыханием солярки, то ЗИЛ глухим гулом своего мощного восьмицилиндрового мотора, то ГАЗ с ровным отлаженным рокотом проползал мимо, неся в длинном кузове груз. Парил и светился множеством окон рубероидный завод, стучало и ухало листовое железо на территориях Техмонтажа и Стальконструкции.
Нелька посмотрела на него. Он молчал. Она сказала:
Старшая Светлана, Светлана Ивановна, ответила не сразу. А дочь не отнимала лица от ее волос.
— Он говорит, что считает удачей встречу с тобой, Волков. И не то главное, что он тебя выручил. Он видел, как вы держались в воздухе, — вас невозможно было разорвать. — Генерал помолчал немного и сказал: — Он, брат, не нам с тобой чета, его фамилия входит в первую сотню деловых людей в Штатах. Да и я знаю — его отец сенатор и миллиардер, и к тому же противник Рузвельта. Понял?
— Я ведь женился в девятнадцать лет… В училище. Привык, знаете ли. — Он помедлил и вдруг спросил коротко: — Как вам новая машина?
«Колхиду» пограбили прилично. Даже красные стекла «стопов» и те кто-то поснимал, аккуратно вывинтив шурупы.
