— А что, капитан, нет ли здесь осколков цивилизации? Хотя бы элементарной гражданской чайной?
— Ты прости меня, — сказал, вернее, перебил ее Декабрев. — Я не умею говорить на «вы». Я только с начальством так. Положено. А вообще — не умею…
И тут в поле зрения Волкова попали незнакомые машины — сначала одна, потом другая, третья, пятая. Волков насчитал семнадцать машин — целая туча была их тут; машины с двумя балками-фюзеляжами, с высокими, как у Илов, сплошь остекленными кабинами, двухмоторные, они, пронизывая полосы дыма и гари, оставленные сбитыми немцами, выходили из атаки — стремительные и в то же время изящно-тяжелые. А на фюзеляжах и крыльях у них нарисованы белые пятиконечные звезды. Это были дальние истребители сопровождения ВВС Соединенных Штатов — «мустанги».
В первый же день, когда получал путевку, заглянув к ней в окошечко, он наткнулся на ее серые, почти стальные глаза под прямыми узкими бровями. Усмехнулся про себя — ну и ну! Такую целовать, что тигрицу.
Он посмотрел ей прямо в глаза и усмехнулся.
— Ладно, — сказала Ольга.
— Куда? Я живу здесь. В Москве.
Он так и сказал, именно эти слова. Словно всю жизнь только то и делал, что присутствовал при разработке стратегических планов войны или сам являлся их автором. «Наших войск, — мысленно повторил Волков, — атакующий эшелон». И почему-то спросил:
Потом Барышев поймал себя на том, что думает об отце. Он понял, что никогда не прекращалась в нем эта работа — осмысление прошлого.
— Это вы, капитан? — негромко спросил Чаркесс.
Он промолчал, чуть пожав плечами, понимая и не понимая, что она хочет сказать.
— Мы не лукавили.
И отошел, не поглядев на Толича. Тот еще несколько мгновений сидел неподвижно, потом рванул машину с места.
И тем не менее они заблудились.
И видя, что курсант его не понимает, добавил:
— А что еще ты подумала потом, когда прочитала?
Никто в группе, никто, кроме мамы и бабушки — никто на свете не знал про Барышева. И это доставляло Светлане какое-то непонятное наслаждение — иметь такую огромную тайну. Они знали про отца. Ну, уж Галка-то знала. Галка всегда знала о Светлане все, кроме Барышева. Светлана хмелела, сквозь этот хмель она улыбалась этой своей мысли о Галке — все знает, да не все. Если не знает о Барышеве — ничего не знает…
И вдруг она подумала: а собственно, почему нельзя? Если все ясно между людьми. Если больше нельзя жить по отдельности. Если забывается лицо? Почему нельзя?
— Эй, славянин, из каких?
И он стал думать о семье — с тихой радостью, удивляясь, как это необыкновенно хорошо. Дорога домой всегда короче дороги из дома — так уж устроена жизнь. Пусть тебя отделяют от дома многие тысячи километров, стоит ступить только шаг по направлению к нему, и ты его непременно увидишь в конце пути — увидишь, как мягко светят окна, как напряженна дверь, которая вот-вот откроется — и выйдет она.
Письмо от отца пришло неожиданно. Светлане повезло: бабушка еще не вставала, и за почтой сходила сама Светлана. Конвертик выпорхнул из вороха корреспонденции, где были две бандероли для бабушки, кипа всевозможных газет. Твердый почерк, которым был написан адрес, был незнаком. Светлана еще никогда не получала от отца писем. Встреча с ним, с его матерью в тихом и чистеньком Никоновском переулке наполнила ее душу какою-то взрослой грустной силой. Но он улетел на незнакомый и пугающе огромный Север. Она сама провожала его к просторному гулкому аэродрому.
В это мгновение позади, из глубины операционной, ее позвали к операционному столу:
Волкову должен был отдать приказание на штурмовку его непосредственный авиационный начальник, а не общевойсковой командир. Но дни были такими горячими, и воздушная армия в это время обеспечивала большой район боев. Многие ее подразделения, части истребительно-штурмовых полков выполняли заявки наземных войск. И Волков сказал:
Город был одноэтажный, продутый ветрами до того, что его бревенчатые стены стали белыми. И отличался он от всех прочих городков, которые знал Декабрев, тем, что его короткие улицы были просто галечником, который никто не утрамбовывал и не укладывал. Просто строили дома, оставляя меж ними полосу галечника. Галечник стал улицей — дорогой для немногих вездеходных машин и для жителей. И площадь перед райкомом с одной стороны и перед райисполкомом, геологоуправлением и школой с другой — тоже была обыкновенным, почти белым галечником. И деревянная дощатая трибуна, крашенная баканом, стояла на галечнике. Город этот отличался от прочих полным отсутствием растительности. Даже тот город, где жил Декабрев и куда он летел теперь, находившийся значительно севернее, имел зелень. Слабенькие березки и топольки в сквериках. Они жили потому, что внизу под ними, в мерзлом грунте, проложили трубы отопления.
