А на исходе третьего дня, зайдя к слесарям, он увидел человека, сидящего на чем-то невысоком, — даже сердце екнуло. Кулик похлопал сидящего по плечу: «Ну-ка, парень…» Тот, недоумевая, поднялся. То, на чем он сидел, было картером коробки передач. Старый, немало проработавший, он еще годился. И если за все время шоферства Кулик испытывал когда-либо радость, то эта находка была наиболее радостной. Он притащил ее в бокс. Всю ночь возился, снимая старую, промывал ее, разбирал. К утру новую коробку он собрал. Сунул ее в кабину и сам уснул в кабине же, на рваном сиденье, подстелив ватник и положив под голову домкрат, завернутый в кусок брезента. А к вечеру машину уже можно было пробовать.
Декабрев, сам не зная почему, стоял на месте и смотрел вслед такси, привезшему его сюда. Может быть, хотел убедиться, что остался один.
Тогда Нелька настроила ее. Они долго ходили по юроду. Выпал первый снег. И день казался широким, просторным, неторопливым. Был такой день, когда все в природе полно наитягостного ожидания — полновесною самого по себе и благотворного. В этом ожидании не было мгновений и секунд, а было время — ощутимое, как талая вода в ладони. И снег, и встреча их — такая внезапная. Нелька окликнула Ольгу в сутолоке улицы. И негромкий, чуть различимый стеклянный звон мокрого снега под ногами — именно звон — и породил это физическое ощущение времени. А главное — свежесть. Все это было свежестью. После тяжелого, серьезного лета — оно у обеих было серьезным, — после трудной, долгой-долгой осени, полной работы, — и у Ольги, и у Нельки — вдруг снег. Вдруг влажный ветер, словно дождь, омывает веки и лоб, холодит губы, касается щек, и от него даже холодно ушам.
По материковым, как говорили здесь, понятиям пора наступить уже полной темноте. В пустыне в такое время Барышев возвращался, освещая себе дорогу фонариком. А здесь время словно замерло где-то на границе меж вечером и светом, и вечер сам был похож на долгий-долгий рассвет, какой бывает серым июльским воскресеньем. А минус десять — это не зима, это только снег и тишина, и простор над головой и в душе — такой простор, что он даже не вмещается в сознание. И от этого кажется, что живешь ты страшно долго и жить тебе еще целую бесконечность. Барышев даже остановился. Он представил себе Светлану здесь, на этом снегу, на этой рубчатой от тяжелых покрышек дороге — в блестящих черных сапожках, в тонком пальтишке и почему-то с непокрытой головой, волосы по плечам горячими волнами. И впервые подумал о ней как о женщине — о ее теле под тонким пальто, о ее длинных ногах, о нежном тепле, которое излучали ее губы. Он не имел права так думать о ней и так помнить ее, и он попытался запретить себе это, но не смог — так она предстала перед ним, и он понял — навсегда… Он постоял еще немного и пошел. Уже у самой границы аэродрома его окликнули. Это был Курашев. Он не догонял Барышева, а просто ходил так широкими шагами. Когда он поравнялся с Барышевым, тот поднес руку к козырьку фуражки — человек этот был дорог ему, хотя и недостижим. Они пошли рядом. И Курашев умерил шаги.
— Ты что? — спросила Ирка. — Блаженная или притворяешься? Тебе еще никто бюзика не снимал? Никто грудь твою в ладонь не брал?
— Я, брат, летчик. Был летчик, да вылетался. Безногие еще летают, безрукие — нет. Понял? А я ничего другого не умею… Вот так, воин.
Иван Семенович оформил документы, потом подъехал к воротам. Тут вкривь и вкось уже сгрудились автомобили соседних строек, мельзавода, мясокомбината. Заняли очередь, потолкались среди шоферни. Тоска из глаз Ивана Семеновича не исчезала. Молчалив и хмур он был более обычного.
— Спасибо, Михаил Иванович. — И, помолчав мгновение, добавил: — Хорошего командира полка я вырастил? А?
Гнибеда снова глянул ему в глаза. Но лицо его сделалось иным, не таким, как в первое мгновение. Словно он понял все, что произошло с Куликом за эту ночь, понял и мысленно разделил с ним ее.
— Вам утром рано лететь… — негромко отозвался врач.
— Гиммлер там. Этому терять нечего. Его бы поберечь для международного суда, но дорого обходится его присутствие атакующему эшелону наших войск.
Это был диплом. А к верхней корочке его был прикреплен значок — красненький ромбик с белой полосочкой по краю.
Она только включила газ, как Людка познала ее странным, глухим голосом. У Людки всегда был резкий голос, не зная ее, можно было подумать, что она сердится. Все еще машинально, но уже просыпаясь, Ольга пошла на зов.
— Спасибо, — тихо сказал он.
Вспоминая все это — давнее и незабываемое — на берлинском уже направлении, Волков в то же время зорко следил за тем, как поднимались и пристраивались к ведущему грозные самолеты — штурмовики.
Небо было чистым. Только далеко на севере, откуда летела чужая машина, громоздились облака. Но внизу океан и первый по курсу цели островок в белой кайме прибоя, и рыбацкие сейнеры, возвращавшиеся с ночного промысла, просматривались едва-едва из-за синевато-белесой дымки. Такое бывает: снизу кажется небо чистым, а сверху не видно земли и моря — мгла.
