С острова взлетели истребители. Сначала Волкову показалось, что они имеют другую задачу, но истребители, быстро набрав высоту, развернулись, и не оставалось сомнений — они шли сюда.
— В штабе всегда найдется место для строевого офицера, особенно офицера с таким опытом, как ваш опыт — командира и летчика. Как политработник — вы находка. Вы многое сможете сделать здесь. Хотите мою точку зрения, полковник?
Потом он вернулся к костру. Не подбрасывая топлива в огонь, завернулся в куртку Гнибеды и лег так, чтобы ему было видно небо и над ним, и там, у горизонта, над морем, где оно было чуть светлее ночи.
— Мало ли… — буркнул тот.
— Вот видишь! А ты говорила — «все»! Нет, моя девочка, совсем не все. Два часа назад я закончила картину, стараясь высказать это все. А ты, моя модель, уже такая, какой я тебя не знаю.
Толич курил, облокотясь на крыло. И смотрел вроде бы и на Кулика, вроде бы и мимо него своими светлыми, пожилыми, что ли, глазами. Кулик обошел машину, все было в порядке. И тогда он, махнув рукой Толичу, легко перепрыгнул через канаву, залитую темной водой, в которой плавали кора, опилки, ветки, древесная труха, и пошел в лесок, растущий на широком пологом склоне.
— Готовлюсь, профессор.
Несколько раз она ошиблась: подала не тот кохер. И он поправил ее. И в его терпеливости уже звучало раздражение, которое он сдерживал в себе.
Потом он вышел. И уже не прятал разбитых работой, неотмывающихся рук.
Но город Декабрева прикрывали от океанских ветров прибережные скалы. И сначала ветер принимала в себя бухта. Она скручивала его в тугой клубок. Если на южном берегу ее он дул справа, то на северном он шел слева, и, точно обойдя всю бухту по параметру, он уходил в океан. Потом то, что оставалось, сдерживали скалы в глубине бухты — уже на материке. И когда над этими скалами бесновалась пурга, в городе на многоэтажные светлые дома, на зеленые березки в скверах и на единственный бульвар, который начинался от телевышки и уходил на тысячи километров в тундру и в горы, становясь трассой, падал тяжелый тихий снег, словно в Большом театре в сцене дуэли Онегина и Ленского.
— От школы? — Мальчишка даже не обиделся, настолько был уверен в себе. — Пойдешь в рейс — увидишь.
Бригада, в которую попал Кулик со своей «Колхидой», насчитывала восемь машин и называлась «тяжелой». Так ее и называли на планерках, на собраниях и меж собой — «тяжелая бригада».
И Кулик поймал себя на том, что волнуется. Он с какой-то полузабытой остротой ощущал под своими холодными ладонями полированную твердость руля. Могучий гул двигателя и всей хоть и незагруженной, но тяжелой машины пронизывал его, наполнял тело упругой силой. И дорога, прямая и стремительная, среди темной зелени тайги, словно горная река, почти ощутимо хлестала в широкое, промытое, казалось, способное вместить весь окружающий мир, изогнутое лобовое стекло «Колхиды», и просторно было в его душе и широко. И когда он поймал себя на этом ощущении, то никак не мог понять причины этого своего состояния. Откуда-то из глубинной тайны его природы рвалось это физическое ощущение простора, движения и этой широты, похожее на предчувствие какого-то важного события или встречи. Может быть, в кровь далеких-далеких предков Кулика проникло мятежное дыхание океана — дремало оно многие века и вдруг вот ожило в нем. Так подумал было Кулик и усмехнулся своим мыслям: непривычно было ему думать так и трудно.
До рассвета бродил он здесь, ища что-то и не ища ничего. Только одного ему хотелось отчетливо — найти ту скамейку. Вот она, эта скамейка. Декабрев отыскал ее, вернее то место, на котором стояла тогда она. Именно отсюда стал ему виден весь его собственный путь, от штурма Харькова, когда он впервые повел машину в бой по снежному полю, такому широкому, что все оно не вмещалось в триплекс — через Варшаву и Берлин и сюда, на Сортировку. Да, вот с этого места — ни сантиметром левей, ни правее.
Арефьев не знал и не задумывался, отчего его так властно потянуло сюда, почему именно здесь пришли ему на память события давних дней и почему оформились мысли, которые, оказывается, до того зрели в нем. Но он отчетливо понял, что в его жизни произошли какие-то необратимые события. И ничего теперь уже не вернуть и не изменить.
Полковник вздохнул, положил ладошку на стол, плотно прижимая ее, встал.
— Дзенькую, пани. Я сам…
Даже мороз по коже подирал, когда нечаянно перехватывал взгляд его, обращенный и вроде на тебя и в то же время мимо, куда-то за спину. В нем не было тоски, горечи, он просто смотрел мимо, как, наверное, на самом деле всегда не видел их и прежде.
Барышев подумал, что полковник знает о нем все — это не составит труда узнать подробности. В отделе кадров есть его биография. Но он как будто знал больше, чем можно написать в анкете.
Гнибеда встал из-за стола, потянулся куда-то в угол за собой, и Кулик увидел вешалку.
