— За кого вы меня принимаете! — шутливо возмутился Меньшенин. — За мной по пятам следует автомобиль вашего шефа. И, может быть, я наконец избавлюсь от этой машины.
Потом он вдруг остановился, резко, решительно взял ее за руку повыше локтя сильной сухой рукой и сказал, и глаза его при этом заблестели лихорадочно, как у больного:
Мать отстранила Светлану и, держа ее за плечи, поглядела прямо в лицо.
— Вы хитрый человек, полковник. Вы хорошо подготовили мальчишку.
Штоков умер от старого недуга, который давно сделал его таким медлительным.
Внизу на большом квадрате спортивной арены из некрашеных досок был сооружен большой помост с микрофонами вдоль всего параметра, посередине длинный стол. Пока все это было в темноте и только смутно угадывалось. Но вдруг вспыхнули юпитеры — с боков, сверху, там, внизу, — и помост точно сам засветился праздничным театральным светом… И дворец взорвался аплодисментами, гулом голосов. Где-то закричали что-то восторженное, но непонятное; на арене появился высокий худой человек с длинными руками. Лица его нельзя было разобрать, но было видно, как его глаза в юпитерах засверкали хрустальным блеском и золотился ежик волос. Человек поднял руку и хорошо поставленным голосом заговорил.
Арефьев должен был бы испытывать облегчение от того, что Меньшенин улетает. Все пойдет так же, как шло раньше. Но этого облегчения не было. Получалось, как он и предполагал при первой встрече в аэропорту: пришел, увидел, победил. Арефьев и сам знал: нужна специализированная клиника грудной хирургии с двумя хорошо развитыми отделениями — легочным и сердечно-сосудистым. Ее нужно строить. Ему хорошо рассуждать с высот своих, а начать строить клинику тотчас — это четыре-пять лет, это многие миллионы. Это… У Арефьева даже голова закружилась, когда он себе представил последнее «это».
Такого халата не было — все в отделении были высокими и худыми, словно на факультете физвоспитания. Был, правда, накрахмаленный халат Арефьева. Он висел на отдельной вешалке. Но он с трудом, наверное, налез бы на могучие плечи Меньшенина, да и длинен он окажется для него — невысокого и кряжистого. Но лучшего они не нашли.
— Смотри у меня, — сказала Мария Сергеевна и положила трубку.
И когда все это было закончено, когда Волков ответил на вопросы общевойсковых командиров, когда рассказал о Курашеве и Нортове, о Поплавском — сухо и скупо — упоминая одни факты и цифры, маршал вздохнул. И, называя командующего округом не по званию, а по фамилии, сказал, что будет сейчас у Волкова и чтобы побеспокоились о, тех, кто прилетел с ним, лично же о нем беспокоиться не надо. При этом он глянул поверх голов присутствующих на Волкова, и усмешка вновь тронула краешки его сухих, острых глаз.
Сейчас, мысленно видя перед собой несколько отяжеленное сухими, крупными морщинами, с сухим лбом лицо первого и его чуть ироничные глаза, он эту грань ощутил особенно отчетливо.
Жоглов побывал у пейзажиста Галкина, у графиков, заглянул к скульпторам, смотрел их работы. Все здесь дружно и много работали, много начатого и незаконченного. Не стыдно будет художникам отчитываться перед съездом. Но о письме из выставкома он не сразу решился сказать. И только в мастерской Зимина, когда они остались втроем, Жоглов наконец показал письмо.
— Сейчас должен прийти главный хирург…
— Игнат Михалыч, — сказала она, — тут близко диафрагмальные нервы…
Голос земли, голос Поплавского привел Курашева в себя. И, подчиняясь его незримой воле, Курашев вывел истребитель в горизонтальный полет, сбавил скорость, и двигатели стали.
— Ну, добро, добро, капитан, садись, — сказал Волков.
А Ольга усадила его на диванчик, пододвинула к нему почти вплотную стол.
— Кто?
Он прилетел три дня назад, но не мог еще видеть ее, не хватало сил. А он должен был взвесить свою вину и решить, что должно быть дальше, потому что по-прежнему продолжаться эти их отношения больше не могли.
Летчики этого самолета-нарушителя обнаглели — разведчик (теперь Курашев подчинялся данным Рыбочкина, и это Рыбочкин наводил его на цель) шел на высоте около двухсот метров к берегу. С каждой минутой становилось светлей. И уже зажглись красным нездоровым светом самые высокие вершины на советском берегу; они горели пятнами то тут, то там, а все остальное, что было ниже их, оставалось во мгле, поэтому Курашеву за мгновение до того, как он увидел нарушителя, светящиеся во мгле вершины показались рыбачьими кострами в тумане.
— Я врач, ребята, — тихо и просто сказал Меньшенин.
— Ты сравни, сравни. Я же отчеркнула!
И в ту же секунду прозвучал голос Чаркесса:
