Меньшенин пока не знал, как себя вести, не находил верного тона и отвечал неопределенно и невпопад. И Мария Сергеевна, с любопытством поглядывавшая на прибывшего коренастого и, словно лесоруб, плечистого профессора, подстерегла это его состояние и улыбнулась. Ей понравилось оно, и понравилось ей еще и то, что Меньшенин, как всякий ни разу не бывавший в здешних местах человек, прилетел в демисезонном пальто, оно было сейчас на нем, мешало ему, и он испытывал неловкость, оттого что шел рядом с людьми, одетыми почти по-летнему.
— Если вы считаете себя постаревшей, каким же я кажусь вам?
Через открытые двери Рита ревниво наблюдала за ней с кровати. Подавая на стол, Нелька перехватила ее взгляд и смутилась.
— А ты не отвечай!..
— Добрая половина! А? Я думала, Витька ее прикончил. А она — вот она, голубушка… Ты довольна?
— Мы отняли нижнюю правую долю. Надо было взять и среднюю. Теперь поражена средняя.
— Иди-ка помоги, Ольга. Смотреть уже нечего…
— Так, — сказала она. — Ты и сам не открывай ее, и никому не показывай. Пусть она пока стоит так. Хорошо?
Он засмеялся. И они пошли снова, хотя рядом была троллейбусная остановка. И заговорили о пережитом, но уже спокойно и серьезно.
Он знал и это, знал вводный наркоз!
Он проследил, как сажали Курашева. И ему оставалось летать не больше пятнадцати минут.
— Хорошо, я буду очень рада, если мне удастся еще раз оперировать с вами. Спасибо. Только будет ли… — сказала Мария Сергеевна.
Меньшенин смутно понимал, что он жесток сейчас, но и ему было тяжело, и он знал, что решается судьба человека. Он помолчал.
— Ну, от меня ты не скоро избавишься.
Маршал, снова выдержав паузу, сказал:
«Мамино вино» было сладким и крепким. Светлана спросила:
Поплавскому пришло на ум сравнение: сегодняшний перехват напоминает то, что делали на войне, — таран. С той разницей, что на таран никто не мог отдать приказа и не отдавал, а Курашеву отдал приказ он — и еще, что при таране мог быть иной выход — с тем, кого ты упустил в небе, можно было встретиться и завтра, и, может быть, даже еще и сегодня, слетав домой, заправясь, вооружась и снова поднявшись вверх — «на работу», а у Курашева нет такой возможности. Вернее, эта возможность может возникнуть, — Поплавский поглядел на часы, — еще в течение двух-трех минут.
— Да.
Он шутил. Но шутка у него не получилась: он всегда, насколько она помнила его и насколько знала по рассказам иных людей, знавших его ближе, чем она, не умел шутить. И потом, краешком души, волнуясь под взглядом темных глаз мужа, ухватила, что маршал очень не весел и что ему совсем не хочется шутить.
— Я потому и послал их. Холодно сегодня. Мы едва разогрели машины. — Потом он усмехнулся. — А они, наверно, думали…
Все три года Барышев пролетал с этим старшим лейтенантом, звал его на «ты» с первой минуты. А старший лейтенант так и не взял этого рубежа.
Но вечер поэзии будет завтра, а сегодня весь день, весь вечер, вся ночь свободны. Ни разу в жизни капитан Барышев не переживал такой полной свободы. Он не зависел ни от кого. Даже денег у него было столько, что он мог бы купить автомобиль. Но он не испытывал желания покупать что-либо: вещь — уже не свобода.
Почти полторы недели ушло у Барышева на то, чтобы получить наконец провозной полет — с этого начинается ввод летчика в строй. Он сдавал полковнику Поплавскому, начальнику штаба и своему комэску (теперь уже своему) Курашеву теорию, «летал» чуть не каждый день по маршрутам на тренажере. В пустыне все заканчивалось быстрее: летчик — не новичок уже, через несколько дней после своего прибытия в часть начинал «входить в строй». Барышев, однако, принимал это как должное. Даже усмехнулся про себя. «Куда ты, удаль прежняя, девалась?»
Бабушка только пригубила, сказала:
Наутро они улетели. Когда уже заняли свой эшелон — поближе к черноте стратосферы, — с земли, точно последнее напоминание, их достал истребитель. Оставляя за собой инверсионный след, он свечой прошел вверх, медленно переворачиваясь, перекидывая солнце с крыла на крыло, точно уголек с ладони на ладонь. И исчез.
И все-таки, несмотря на ожидавшую его неприятность там, на Севере, куда он летел, несмотря на тяжелые мысли о старшей дочери, генерал Волков чувствовал в душе подъем. Когда-то в молодости такой подъем заметно делал его общительнее, он шутил, становился добрее. Сейчас, в зрелости, он переживал такой подъем сдержанно, в себе, никто не мог знать, что с ним происходит. И только два человека на свете, по крайней мере сейчас, знали или могли это узнать — жена да тот ефрейтор-водитель, с которым он часто ездил подолгу и далеко.
Он ясно представлял себе, что нужно сказать. Фразы складывались в его усталом мозгу — четкие, точные, но он не мог их произнести — знал, что не успеет. Он даже говорил Арефьеву «ты» для краткости.
