— Ни ты, ни я, ни они четверо — никогда, ни разу не сказали друг другу чего-то такого… Ну вот — я втихаря от вас всех ходила рисовать. Два года занималась у хорошего художника, у мастера. Ты знала об этом?
— Прости, бабушка. Здравствуй. Вот мы все и собрались. Все три женщины.
Первый секретарь вздохнул:
Волков остановился рядом с ним, пока не прошли офицеры и экипаж.
И потому для класса своего в ней оставалось совсем немного. Сегодня утром — она это знала — мальчишки пели для нее, девочки притихли и потускнели из-за нее. Когда бригадир расставил их по рабочим местам, получилось так, что большинство ребят оказалось поблизости. Девочки свою долю делали сами. А возле нее все время были парни. И вчера, и сегодня, и вообще с той поры, как школу отправили в колхоз.
Садились они уже по-ночному — на огни.
По возрасту и по положению ей надо пока ходить в молодых. А это значит с апломбом судить о работах других, высказывать какие-то оригинальные, ни на чьи больше не похожие мысли. С восторгом принимать предложение выпить «по-черному», под селедку на столе, наспех освобожденном от красок. При одном воспоминании об этом Нельке делалось нехорошо.
— Нет, Стеша. Их нет. Отца в тридцать втором нашли под мостом. Сказали — ехал в район на тяжелой телеге и провалился на мосту на этом. Это осенью было. Старший брат в финскую погиб. А средний — с войны не вернулся. Как ушел, так и ни звука ни от него, ни о нем.
— Угомонись. Выйдешь замуж, сама узнаешь.
Потом он пошел в кабину. Насыщенная рассеянным мерцанием от подсветки приборов, от неба — отсюда было уже видно зарю, — заполненная неповторимой, свойственной только кабинам самолетов рабочей тишиной, которая состоит из шороха, чуть слышного потрескивания, едва ощутимого свиста и запаха нагревшихся приборов, она вернула ему и ощущение времени, и чувство родства с этими людьми, буднично делающими свое дело.
— Ничего я не нашла… Я написала одну вещь. Ты ее не видела. Думала, что нашла. А я ничего не нашла. И вот снова. Ты себе не представляешь, какое это ярмо!
— Мы, кажется, служили вместе?
В чуть прищуренных, чуть насмешливых глазах Гагарина она открыла, что этот невысокий человек увидел в своей жизни такое, чего никто из живших сотни тысяч лет на земле, из миллиардов тех, кто живет сейчас, из многих миллионов на все века вперед — не видел и не сможет увидеть. «Потом, — думала она тогда, — полетят другие, но они будут подготовлены тем, что видели эти глаза, что понял ум этого парня…»
Закидывая голову, сильный, загорелый, Волков громко засмеялся, показывая крепкие белые зубы. Профессор улыбался. Видимо, и ему нравился Волков. Да, тогда Мария Сергеевна не обиделась.
Когда Курашева нашли, он хотел только одного — спать. Ему что-то говорили, врач чем-то его поил. Спасатели помогли ему подняться в вертолет, и там желание уснуть не покидало его, но уснуть он почему-то не мог. Он сам сошел на бетон аэродрома и встретился с Поплавским и генералом Волковым. К машине он тоже шел сам, плохо слыша, что ему говорят. Он не ощущал своего тела, своих ног и рук, и даже когда дотрагивался до лица рукой, — едва-едва чувствовал свое лицо и свои пальцы. Но он знал, что это пройдет, и только смертельно хотел спать.
— Мать вам тут половину изготовил. Живите.
Стеша занималась ребятишками — двумя пацанами, очень похожими на отца, и не задевала мужчин, и ничего не говорило ее лицо, только полковник понимал остро и чутко, что здесь, в этом доме, все прочно и навсегда.
— Мария Сергеевна, как там наш Коля? — И, боясь, что она успеет сообщить, что у больного все в порядке, а это он и сам знал: у Коли все идет соответственно перенесенной им операции и он, Меньшенин, утром уже звонил сюда, торопливо добавил: — Покажите мне его, пока товарищи тут беседуют…
— И еще одно дело, Саша. Ты ведь красивый парень. У тебя глаза — даже дух захватывает — такие синие. Ты держись. И даю тебе слово: как только тебе можно будет ходить, даже еще не выпишешься, я тебя сама на танцы утащу.
Стояла мягкая московская зима. Снег не таял, но был влажным, податливым, и на нем оставались темные следы.
Барышев не мог ошибиться. Несколько месяцев назад на такой машине прилетел начальник летной подготовки — молодой, с непроницаемым, острым лицом генерал-майор. Он посадил это странное, стремительное и тяжелое в одно и то же время тело на раскаленный бетон, отрулил в сторону, туда, где не было никого.
Река уже не слышалась в шуме просыпающейся тайги, но запах ее чувствовался еще острее, чем прежде, и веяло в душу чем-то далеким, щемящим до боли и дорогим.
— Никак нет, Михаил Иваныч. Обыкновенно здесь один солдат стоит. А сейчас — четверо. Да еще с лейтенантом. Я их от поворота видел, — сказал ефрейтор. — Ждали.
— Лучше бы было прямое переливание. Но это потом, — заметил он, думая уже о больной.
