— Все, — сказал он. — Жаль. Точка.
— Но ты же можешь. — Это сказала она уже из комнаты.
— Понимаешь? — спросил он.
Они изредка переговаривались с землей, друг с другом.
Оператор в задней кабине молчал. И это было хорошо, что он молчал.
И слова, и вся обстановка настолько были необычными для Барышева, что он плохо понимал, что тот говорит. Человек говорил что-то вроде: «Вы, те, кто заинтересован в том, чтобы хорошо дышала великая держава — поэзия! К вам обращаюсь я!..»
— Знаешь, — сказала Ольга. — Я всегда считала, что ты любишь… В общем, что тебе нравился Ленька… И…
Потом он, ступая босыми ногами по чистым и теплым половицам, подошел к окну и открыл его. Дома никогда не замазывали окон на зиму, — это он помнил. На улице было тихо и совершенно безветренно. И, наверное, от этого холодный воздух только прикасался к его лицу, к его груди и плечам, он почему-то не тянул вниз, к ногам, и медленно входил в комнату.
Мария Сергеевна не знала, что ответить ему. Никогда никто не говорил ей таких слов и так весомо и просто. И это было похоже на прощание. Она понимала, что если он сейчас уйдет, а он должен будет уйти, она никогда, ни за что не сможет заговорить с ним вновь. Не женщина говорила и болела в ней. Одно мгновение вместило так много, что она даже удивилась — она была горда, что была нужна ему, ей было грустно, что это уже не повторится, горько, что никогда не слышала и не переживала такого с Волковым, и еще она успела подумать, что вот и началась наконец ее зрелость и больше нет возврата для нее к той беспечности и легкости, с которой она прожила столько лет. И жалость, отчего это не произошло прежде, и короткое, острое, как внезапная боль, понимание Ольги. Все это поняла и перечувствовала Мария Сергеевна в одно мгновение, а может быть, давно в ее душе было это, и только сейчас она все осознала. Она еще подумала, что зрелость, должно быть, и начинается с того, что человек умеет называть своим именем все, что происходит с ним…
Не надо было объяснять — что такое до конца. Для того чтобы ушли части армии — то, что осталось, и то, что пробилось к ней из окружения, должна лечь костьми и крыльями его авиадивизия, а вернее и точнее, что оставалось от нее после двух месяцев войны.
— Вот, — проговорил Штоков, возвращаясь на место. — «Одна тысяча девятьсот сорок второй».
— Лучше будет, если ты не полетишь, — сказал он.
— Ты была у нее? — все так же глухо, только еще тише спросил Волков.
Единственный сын Артемьева умер давно. Но для него сын словно не умер, а просто уехал надолго и живет где-то далеко. И ему, старому солдату, в каждом из солдат, а их он встречал тысячи, виделось что-то от своего сына. И в Ольге сейчас он увидел что-то очень родное и понятное ему.
— Да, я думала о вас, Барышев.
Нелька пристально следила за выражением ее лица и вслушивалась в ее голос. Ольга это поняла и обернулась. Нелька встретила ее глаза спокойным и твердым, немного не доверяющим взглядом.
Нелька засмеялась:
…Перевязка только началась. Ольга сказала в маску: «Здравствуйте».
— Да, правда. И ты. Ты мне тоже напомнила все. Ты вот нашла свое, а я?
Стеша подержала трубку в руке молча, потом медленно опустила ее на рычаг. Мужчины — Курашев и Поплавский — еще стояли на крохотной площадке перед гостиницей в кругу света и о чем-то говорили. Стеша медлила в телефонной будке. Она понимала, что все это нелепо, но остановиться уже не могла. И она, помедлив еще, все же снова сняла трубку и набрала номер телефона клиники.
Не в тот момент, когда танки шли прямо на него, а он костенеющим языком выговаривал вслух слова из «Памятки бойца», как бить по танкам, рубил и рубил прямо по его бронированной, какой-то треугольной, словно у доисторического животного, башне очередями из РПД, чье цевье и приклад были липкими от крови пулеметчика, лежавшего рядом с разнесенной вдребезги головой. Он видел, как пули секли по броне, а танк шел и шел, словно не свинцом его поливали, а струей воды. Алексей Иванович почуял ужас ночью. Так было глухо кругом, таким безмерным было небо и таким оно было огромным, что не хотелось и думать о том, что скоро надо будет встать и идти через поля и через лес, через реку, бесконечно идти через всю ночь.
Время от времени в поле зрения за серым, почти осязаемым, как редкое полотно, туманом возникали неясные, чем-то шелестящие и звякающие инструментами фигуры в белом.
— Здравствуйте, — тихо сказала Стеша, еще не зная, как их называть.
Это странное было чувство, которое овладело Ольгой, когда она осталась одна. Мягкий ковер под ногами, мягкое удобное кресло, мягкая обитая дверь заглушали все звуки госпиталя, и только в раскрытое окно доносился сырой шорох заканчивающегося сентября. А где-то рядом, всего в нескольких шагах, работала, волновалась по поводу, совсем не относящемуся к Ольгиному пребыванию на земле, ее мать. Мама.
