— Я и сама не ожидала. А вот видишь — смогла! — Она наконец подняла голову и улыбнулась.
Ольга, ничего не ответив, побрела наверх, волоча за собой сумку, с которой ходила на пляж.
И, конечно, она не приехала. А он построил станцию. Потом строил филиал института. И ему было хорошо там, только время от времени подкатывало к сердцу это воспоминание о Пассаже и о Фонтанке. Но, странное дело, все это имело значение до тех пор, пока он не увидел выросшую теперь дочь. А сейчас все причины поблекли, и он думал, что никто, кроме него, не виноват в том, что они не вместе. Теперь она выросла, и даже есть кто-то такой, о ком она помнит и думает даже в эти минуты. И он стал говорить ей о том, где жил, с кем свела его судьба на Севере. Рассказал, как вдвоем с водителем проехал всю трассу и все перевалы. Однажды они остановились на самой вершине перевала. Заглушили мотор и выбрались на трассу. Влажная галька скрипела под их сапогами. И казалось, было слышно, как сырые, холодные тучи шуршали, сползая по склонам в сторону океана. Рассказал даже, как в чьей-то избе, куда занесло их ночью и где вповалку на полу спали рабочие с прииска, он на ощупь нашел ведро и кружку — попить. И хлебнул, оказалось, спирт.
«Светлана, лечу над громадной Россией и вижу ваши волосы и ваше платье, и помню запах ваших рук. И свет вижу, исходящий от вас. Лечу, и кажется мне, что во мне что-то поворачивается, как земной шар — мягко и строго…»
— Есть, как не быть. Художники — народ пьющий.
Сбегая к машине, она подумала: еще несколько дней назад надела бы то, что просил Волков — было бы кстати, а сейчас — нет. И он, наверно, обидится. Обидится, пока не поймет.
Он сбавил скорость и повел машину совсем медленно.
— Мама, у тебя гости?
— Уже год — мне «капитана» положено. Да на этом сундуке старлей — потолок. Вот и хожу — самый старый старший лейтенант…
— У вас хорошо получается кофе.
Уйдет чужой от границы сию секунду — Курашев сможет вернуться. Поэтому полковник не отходил от аппаратов ни на шаг — где-то в самой глубине его сердца жила надежда на такой оборот, и он в этом случае не хотел терять ни мгновения — он вернул бы Курашева тотчас.
— Нет, — ответила она и пошла. Она знала, что отец глядит ей вслед, но не оглянулась, потому что знала и другое — что он думает о ней тоскливо и с тревогой.
Потом Нелька одевалась. Это тоже был ритуал: она надевала тугие эластичные брюки с лямочками под ступню и куртку с глухим воротом. И по мере того, как она готовилась, она позволяла себе все больше думать о самой картине. Когда она вышла из ванной, Витька уже был на кухне и варил кофе.
Первые страницы Жоглов читал осторожно, вникая в каждую фразу. Но Штоков писал прямо и просто — как жил, где. Алексею Ивановичу редко приходилось читать записки и воспоминания художников. В памяти всплыло «Далекое-близкое» Репина. Но ничего ему это воспоминание не дало и ничем не отозвалось в душе. И, помедлив над рукописью, Алексей Иванович двинулся дальше, стал просто читать, не видя при этом ни лица Штокова своим мысленным взором, не слыша его голоса. Он читал рукопись так, как читают книгу, и только то, что это были страницы, напечатанные на машинке с уменьшенным шрифтом, а не типографский текст, замедляло восприятие.
Немец поднял руки к лицу, потер переносицу, как это делают, когда устают глаза, сказал по-русски с небольшим акцентом.
— Не надоело? Рада, что улетаю? — шутя спросил он.
Трубка стукнула — бабушка положила ее рядом с аппаратом. Прошла целая вечность, прежде чем Барышев услышал в глубине квартиры, в самом сердце Москвы, бабушкино: «Светлана-а-а». И молодой солнечный голос: «Что, бабушка?..» И бабушка, наверно, сказала ей, кто звонит, но сделала это тихо — знала, что в телефоне все слышно.
Она смотрела снизу на него, точно впервые видела. Когда-то, давно-давно, после того как они поженились, она увидела его в шлеме. Летал он тогда на МиГ-15, и не здесь, а в низовьях Волги. Тогда случилось ЧП. Что-то произошло с его МиГом. Его сажали, а жили они рядом, в трех минутах хода от аэродрома, в степи, в щитовом домике. И она прибежала тогда прямо на взлетно-посадочную полосу. Когда он выбирался из кабины, она стояла у крыла и видела его в ту минуту. Наверное, оттого, что она была девчонкой еще, он показался ей прекрасным. Рыцарь неба. В шлеме. Потом острота этого впечатления немного сгладилась. Но какое-то возникало порой чувство, сознание, тревога или все это вместе, что она его совершенно не знает. И еще, что он настоящий, а значит, и красивый — не тот, который бывал с нею, с детьми, который собирался на рыбалку и возился во дворе с мотоциклом, а другой — рыцарь неба. Она допускала это, это ее беспокоило, подстегивало ее чувства, это было хорошо, когда она была двадцатилетней. Но теперь это ей мешало, словно между ним и ею была еще последняя, непреодолимая стена.
