Каждый день утром Наташка уезжала с ребятами в пригородный совхоз. Убирали капусту. Сначала Наташа хотела увильнуть — гимнастика, тренировки. Среди своих дел и переживаний Мария Сергеевна уловила тот особенный оттенок смирения и жалобы в голосе дочки, который звучал всякий раз, когда она хитрила.
Майор был встревожен, пил хмуро, и оба молчали. Потом Волков спросил:
— Вспомни, когда ты без разрешения сел в штурмовик, напоследок, и упал… Если бы не болото! Я думала — умру. Но все обошлось, и тебя оставили.
Ольга перехватила отцовский взгляд.
— Знаешь, Оля, я сама удивляюсь, отчего она такая. У меня душа болит. А я ничего сделать не могу — и руки не доходят, и не знаю, что нужно, чтобы она стала настоящим ребенком. Ужас какой-то, безотцовщина, отсюда и все качества.
— Спасибо, батя.
— Вот что, старики. Валяйте. Я остаюсь.
Наталья покраснела.
— Что это с тобой сегодня, моя милая?
— Слушаю вас… — сказал генерал.
После долгого пребывания в накуренной атмосфере штаба, после трудных тяжелых разговоров о деле голос этот ему показался голосом из иного мира. Он ответил:
— Мы отняли нижнюю правую долю. Надо было взять и среднюю. Теперь поражена средняя.
«Боже мой! Боже мой!» — с отчаянием думала она тем временем от бессилия рассказать, как видела и понимала всю свою жизнь теперь.
— Я не смогу его подождать, — сказал Меньшенин. — То, что я намерен сейчас сделать, нельзя откладывать. И я передумаю, и время будет позднее. — Он помедлил, разглядывая свои пальцы, потом остро глянул на врача: — Когда полковник придет, не посчитайте за труд, передайте ему: он почти прав. И просто я неправильно спросил его. Я должен был спросить самого себя: «Что бы я делал на его месте?..» Вы поняли?
— Будешь доволен, капитан. А еще — посмотри столицу. Ты бывал в столице? — это спросил массивный полковник.
— Но если не оперировать, у вашего сына нет и этого шанса. Его сердце в панцире. Оно едва качает кровь. Без операции он умрет. Смерть эта — мучительная и долгая. Собственно, последние два года он умирает… — Он помолчал. — А два года назад и я бы еще не смог оперировать его…
Техники заговорили с инженером о чем-то своем. А Меньшенин сидел, грея руки о кружку, и чувствовал, что время от времени все трое с любопытством поглядывают на него.
— Вообще-то, Оленька, об этом стоит поговорить всерьез. Это, понимаешь, — социально. Я знаю: скажи я так в РК ВЛКСМ (она сказала это так: рэкэ вэлэкэсэмэ) — мне бы дали. Но дело не во мне. Все это очень серьезно.
За секунду до того, как должно было взойти солнце, Поплавский предугадал его восход. И вот оно косо ударило по кабинам, по плоскостям. Вспыхнули ровным желто-красным светом самолеты внизу. Загорелись дальние, едва различимые справа по курсу скалы, и небо над ними посветлело, приподнялось.
— Вы сами снимаете? — нажимая на «сами», спросил Жоглов.
— Хорошо, я скажу…
— И ты молчал… — угрюмо сказал Волков.
— Я и это знаю тоже, — сказал он.
Немец сказал, что его эскадрилья базируется в каком-то естественном углублении, с трех сторон прикрыта холмами, а четвертая — северо-восточная сторона — переходит в степь. Это и есть взлетная полоса. В юго-западном холме — капониры. Там самолеты, старт им дается прямо в капонирах.
— Нет, — тихо сказала она. — Еще нет…
— Двенадцать…
— Милая ты моя девонька, — дрогнувшим голосом произнесла мать и прижалась своим мокрым лицом к лицу Светланы. — Это очень хорошо.
Потом она увидела перед собой полковника Скворцова. Тот давно, видимо, стоял перед ней и, может быть, даже окликал ее. Она подняла на него глаза. И участливо, как больной, смиряя свой веселый басок, он сказал:
Маршал поднялся первым. И все четверо вышли в парк.
Но тревога была маленькая-маленькая и скорее от опаски после разговора, с Людмилой, чем из-за чего-то глубокого.
— Я не ждала вас сегодня.
— Так о чем мы будем говорить?
Алексей Иванович вспомнил, что у художников области предстояло в скором времени отчетно-выборное собрание. Шла подготовка к республиканскому съезду художников. И теперь он вдруг подумал, что, видимо, не только здесь, на Востоке, но и в других местах есть свои Штоковы и Валеевы, которые, в общем-то, все хотят добра, но могут и мешать друг другу… А есть еще западный модернизм… Совершенно реальный противник советского искусства — искусства социалистического реализма.
Она помедлила, перебирая пальцами телефонную трубку.
— Ну, вы не очень долго отсутствовали, — усмехаясь, сказал Барышев.
Весь день она провела с Сережкой на берегу речки. Сквозь сентябрьский холодок прогревало солнце. Город, из которого она приехала, стоял севернее, и там уже было, наверно, значительно холоднее, нельзя было бы ходить вот так, босиком и в сарафане, оставлявшем открытыми шею, руки и плечи. А здесь еще речка не обрела осеннего темного оттенка. Маленькая и узкая, она несла свои светлые воды в ту большую реку, темную в осень и коричневую, мятежную летом.
С порога она спросила:
