Первоначальный замысел почти не изменился. Так и осталась горница, обжитая, просторная, с окнами, в которых утро, завтракающая семья. Мужчина готов к работе. Он внутренне уже собран, пусть в одежде его еще звучит утренняя незавершенность, он еще дома, но руки его — уже там. Неважно, что он ими будет делать, — они готовы ему повиноваться, они будут работать. Одна рука с полусогнутыми от внезапного волнения пальцами возле тарелки, вторая — замерла на лету. Силуэт ее энергичный, линия нервная — идет к запястью, потом она становится все четче, повторяя каждый изгиб мускулов, предплечье и, наконец, локоть. Но надо было еще передать и тот почти неуловимый контакт с близкой ему женщиной, с ее рукой на серой скатерти. И как раз эта линия терялась на фоне окна.
— Ну что я могу сказать тебе? Ты же ничего не поймешь.
Еще несколько мгновений полковник держал микрофон, уже выключенный, постукивая им по ладони.
Половину пути до ворот они шли молча или обменивались ничего не значащими фразами. Но вдруг Наталья резко остановилась и спросила:
— Ты б, Василь Палыч, провел меня по людям…
— Ты знаешь, я совсем забыл, что идет чавыча. И голец идет — самое время. Только ты не думай…
— Да, врач… Знаете, давайте теперь знакомиться. — Мария Сергеевна сделала ударение на слово «теперь». И первая назвала себя: — Мария Сергеевна, а лучше — Маша. Зовите меня так, если вам удобно.
День заканчивался. Ясно ощущался осенний холодок, от реки веяло студеной водой, пахло листвой и землей. Яркое, откровенно оранжевое солнце длинными пятнами просвечивало лес.
— Эй, парень! А парень!
И еще секунду генерал помедлил у трапа. Он для чего-то оглядел аэродром, увидел далеко на краю поля серебристые хвосты машин, медленно, словно нехотя вращающуюся антенну локатора, старомодный и скорее по традиции болтающийся над СКП — стартово-командным пунктом — колпак и поднялся по трапу.
Здесь не было почти никого, кроме их троих. Только шуршал по лесу, по осенним листьям и траве Володька. Она увидела в широкое дачное окно за плечом маршала его тонкую, стянутую в поясе ремнем мальчишескую фигурку. Володька был без фуражки, постукивая прутиком по голенищу сапога, шел куда-то в глубь дачного леса.
Генерал Волков подошел и стал рядом, возвышаясь у плеча Поплавского.
— Знаешь, Степаныч, заверни-ка к художникам. Дело у меня там. И сам — свободен. Я доберусь, здесь недалеко.
И потому для класса своего в ней оставалось совсем немного. Сегодня утром — она это знала — мальчишки пели для нее, девочки притихли и потускнели из-за нее. Когда бригадир расставил их по рабочим местам, получилось так, что большинство ребят оказалось поблизости. Девочки свою долю делали сами. А возле нее все время были парни. И вчера, и сегодня, и вообще с той поры, как школу отправили в колхоз.
Волков приказал дежурному штаба двадцать семь восемнадцать передать Поплавскому распоряжение прибыть в армию вместе с Курашевым.
Домой они попали поздно, хотя шоссе в этот час было пустынным и старшина водитель вел «Чайку» со скоростью сто километров в час.
— Получил. Десять портретов с фотографий по двадцать два рубля за штуку, — усмехнулся он.
Она чуть улыбнулась сомкнутым ртом, глаза ее были прикрыты, а ноздри трепетали от дыхания. Он пригнулся и поцеловал ее холодными с мороза губами.
— А мы смотрим, — хриплым голосом произнес второй, пониже ростом, — стоит человек. Инженер сказал: «Хлопцы, поинтересуйтесь, может, ждет человек кого, а может, нужно ему что?»
В тот самый момент, когда станции слежения потеряли чужой самолет, Курашев обнаружил его. Для остальных, кто за ним следил, «А-3-Д» словно сгорел. Не было его и на втором обороте луча и на третьем. И сколько бы потом ни смотрели они там на экраны, его уже не было.
— Хорошо, — одними губами проговорила она. — Только мне не нужен этот самолет. Сегодня в шесть часов пойдет транспортник. С большого аэродрома. Меня возьмут.
— Почему это?
И Ольга пошла помогать девчатам убирать салфетки, мыть и кипятить инструменты.
— Знаете, Барышев, — горячо заговорила она, оборачивая к нему лицо и заглядывая в глаза. — Мне кажется, поэт обязан понимать, что если его появление вызывает припадочное состояние, то что-то плохо, нечестно в его поэзии, в его стихах. Вот у Пушкина есть: «Служенье муз не терпит суеты. Прекрасное должно быть величаво».
— Тогда в чем дело? Ну право же, Оля!
Она улыбнулась:
— У вас мало времени, Игнат Михайлович, — отозвался он негромко, четко выговаривая имя профессора. — Больные поймут. Они уже сами давно знают о вас, дорогой коллега.
— Ты скажи ему, если надо — пусть еще раз режет. Жить хочу по-настоящему. А ты в гости ко мне приедешь? Ты не подумай… Я тебе море покажу.
Мало радости бродить по всем этим инстанциям, по этажам. Придется разговаривать, улыбаться, отвечать на вопросы и самой поддерживать никому не нужные разговоры.
Второй день был отдан артиллерии, третий — стрелковому оружию. Волков даже видел, как командующий округом стрелял сам, и стрелял неплохо. Один из генералов-авиаторов сказал Волкову:
