Стукнуло, встав на замки, шасси, загудел, затрясся корпус самолета — и снова хлынула, набегая, бетонная полоса, косо понеслись назад за иллюминатором ряды истребителей. А Барышев вдруг подумал, что существует какая-то железная взаимосвязь во всем, что произошло с ним за последние дни: и то, что он улетел на «Аннушке» из пустыни, и Москва, и маршал, и такое неожиданно быстрое направление на Север, и эти машины в самой глубине России, где многие сотни километров, как плотный чехол, скрывают их от мира, и Светлана… Да, Светлана.
— Нет, — ответил Барышев. — В столице я впервые.
— Видишь, сколько я тебе наговорила. Но я тебе не предлагаю выбора. Бери меня такой, какая я есть.
«Светлана, лечу над громадной Россией и вижу ваши волосы и ваше платье, и помню запах ваших рук. И свет вижу, исходящий от вас. Лечу, и кажется мне, что во мне что-то поворачивается, как земной шар — мягко и строго…»
— Девятнадцатый, я — пятьсот двадцатый, разрешите возвращение.
Старушка целовала сухими тонкими губами морщинистый лоб ее отца, не замечая еще Светланы, они, наверно, тоже давно не виделись, но встретились привычно и спокойно. Светясь, словно она была прозрачная, бабушка вдруг увидела Светлану, за толстыми стеклами очков ее глаза были неестественно темными и большими. Она подошла ближе и посмотрела на нее снизу, придерживая копчиками пальцев очки возле дужки, и узнала наконец.
Она мучилась долго, соскабливала и вновь искала. Охра, чистая охра попалась на кисть случайно. Она тронула этой кистью холст. И у нее даже похолодело внутри от счастья: нашла. Она вслух, громко, во весь голос сказала: «Нашла! Нашла!» И, затаив дыхание, стиснув зубы, она выполнила эту линию. И поняла — здесь по всей Сашкиной фигуре, что легла на окно, нужна по контуру охра.
Когда все кончилось, когда он убедился сам, он повернулся лицом к Марии Сергеевне. По-прежнему глубоко под громадным голым лбом холодным светом светили его глаза, и ничто в лице его не подобрело, и так же он был грузен и сутул, и голова словно без шеи крепко сидела на его плечах.
…Рыбочкина Поплавский нашел к вечеру. Так ясно были видны оранжевая лодка, белый шлем и оранжевый, только несколько светлее лодки, жилет, что ему даже сделалось страшно: как это раньше он его не обнаружил. Машков отжал штурвал, вошел в крутое планирование; нос машины был нацелен под самую лодку. Лодка была залита водой, и выступали только наполненные воздухом борта. Летчик лежал лицом вниз, тело его по пояс было в воде, и руки тоже в воде. Время от времени волна накрывала лодку и летчика и скатывалась, человек оставался неподвижным.
Мария Сергеевна никогда не спрашивала ее так. Ей и в голову не пришло бы спросить это у Ольги. А здесь ей страстно захотелось узнать. Узнать без вранья и недомолвок, вполне допустимых, даже неизбежных в таком положении.
— Ты приходи обязательно, когда я буду там после операции. Приходи, слышишь?
— Ну что ж, тогда поедем.
— Милая ты моя, милая, — прошептала она. — Ты совсем-совсем большая. Давай с тобой дружить.
Зимин угрюмо усмехнулся и буркнул:
— А садик? Мамка, в садик же! — рассудительно втолковывал ей старшин.
Стеша лишь на мгновенье встретила ее взгляд: пытливый, изучающий, знающий все и грустный. Чувствуя, что краснеет, прикрыла глаза и коснулась губами теплой, пахнущей хлебом щеки матери Курашева.
И, когда они пошли рядом, она спросила:
— А знаешь, Анатолий Иванович, ничего готовить не надо. Пусть увидит все, как есть.
И потом Алексей Иванович повернулся к танкам спиной и пошел, не оглядываясь и не пригибаясь. Он по пути подобрал винтовку, проверил — магазин ее был снаряжен, и в патронник боец, которого уже не было в живых, загнал патрон, только курок был спущен: осечка. Значит, была осечка. А передернуть затвор боец не успел… А может, не захотел, — вдруг полоснула по самому сердцу Алексея Ивановича мысль, и он даже остановился. И оглядел поле, словно хотел увидеть этого бойца. Но поле, изрытое и обожженное, с зелеными выплесками сгоревшей взрывчатки, было убито, как и танки, что остались за спиной Алексея Ивановича. Он выбросил патрон и загнал новый, закинул винтовку за спину. Он шел до самого вечера по проселочной, петлявшей в степи дороге. Это вынесла ему память, но ничего это ему не дало — ни мысли нужной сегодня, сейчас, ни открытия, которое он уже предчувствовал. Он поймал на себе быстрый и пронзительный взгляд Варфоломеева, но никак не реагировал на него.
— Разрешите, товарищ полковник, прибыть прямо к отлету. В одиннадцать сорок пять я буду в самолете. Открылись некоторые обстоятельства.
Ольга усмехнулась.
И она обернула к нему свое поблекшее измученное лицо. Но Артемьев шумно всей грудью вздохнул и сказал:
Она поначалу была готова вспылить, но потом одумалась. Не мог же он знать ее вчерашних раздумий.
