Так писал Штоков. Эту последнюю работу его Алексей Иванович хорошо помнил и поэтому очень ясно понимал, о чем пишет Штоков. И его как-то по-особому тронула мудрая правда художника. «А почему я имею право думать о том времени по-своему, а он не может? И так как моя точка зрения имеет право на жизнь, так и он вправе изложить свое отношение…» — подумал Алексей Иванович, пальцем прижимая это место в рукописи и отрывая от нее взгляд. Но он думал не очень уверенно, и где-то за его мыслями маячил весомый, практический довод, что в данном случае существует уже коллективное мнение людей компетентных и признанных, и мнение это сформулировано и оформлено, и что он сам еще несколько дней назад определенно разделял это мнение.
— Простите, Алексей Иваныч… Я не совсем понял… Штокова?..
— Сделай…
— Вас обидели? — спросил он.
Разговор шел негромкий, но гул в кабинете стоял ощутимый.
— В океан, — сказал он. — Пойдем.
От нее пахло чем-то щемяще милым, знакомым. «Видимо, все дети пахнут одинаково», — подумала Нелька.
— Через час двадцать вернется Машков — заправляться. Разрешите мне, товарищ генерал, слетать с ним.
— Сегодня. Он пришел в университет. Я видела его. А потом мы были в Никоновском тупичке.
Светлана сказала:
Минуя приемную, Алексей Иванович позвонил первому секретарю. Тот ответил сразу. Точно отвыкнув говорить, чужим, деревянным голосом Алексей Иванович сказал:
Когда их — Курашева со Стешей и Поплавского — устроили в гостинице, когда Стеша обжилась в номере с двумя полированными кроватями и зеркалом с низу до потолка, с ковриками на полу и пейзажами на стенках, с ванной и туалетом, от чего она сначала восхищенно оробела, а потом погрустила; когда им сказали, что сегодня они свободны и могут заниматься своими делами, посмотреть город, походить по магазинам, они вышли в город.
Водитель, оставаясь неподвижным, не отрывал глаз от шоссе.
— Дежурю.
…А Климников уже месяц знал о том, что его ожидает. Он давно подозревал… Нехорошо было в груди, словно там живьем сидела тоска. Даже когда дотрагивался, чувствовал: тут вот именно и сидит она, тоска эта. И на осмотре он видел, как погасли и словно отдалились от него глаза профессора Арефьева, точно между ними легла какая-то стена. Потом, дней через двадцать после обследования, Климников поднялся на второй этаж, вошел к Арефьеву и не дал тому ни минуты передышки.
— А тебе идет. Ребенка тебе надо, деваха. Пора.
Он отошел к холсту и более не поворачивался. Нелька осторожно прикрыла за собой дверь…
И сначала Мария Сергеевна никак не могла понять того, почему Поля смотрит на нее как-то с укором и ожиданием и кстати и некстати говорит о Наталье, о том, что сентябрь — в сущности прохладный месяц и земля в сентябре никогда не просыхает.
— Да, скорей. А то мне расхочется жить.
— Нет, — перебила она. — Не надо. Пусть будет как всегда. Хорошо?
Мария Сергеевна медленно шла по неосвещенному коридору отделения, мимо сестринских постов — островков недреманного света в тихой настороженной темноте клиники. Только что схлынули основные дела — инъекции, вливания, переливания крови, смена перевязок, только что уснули самые неугомонные больные, а они всегда засыпают позже всех, доведя младший медперсонал — вот этих девочек в накрахмаленных до хруста кокетливых колпачках и халатиках в обтяжечку — почти до изнеможения. Они теперь вели записи, вычерчивали кривые в историях болезни, отмечали что-то в листках назначений, готовились к завтрашним занятиям в институте. И Марии Сергеевне нравилось, что эти девочки такие вот — модерненькие, современные, что ли. Все тут — и коленочки, и ресницы, и сильные руки, и умные глаза — четыре года (кое у кого — три) института за этими глазами. Как-то так уж получилось, что в отделении не осталось тихих, бессловесных сестер. Ночами дежурили студентки. И много раз хотелось Марии Сергеевне поговорить с ними, с кем-нибудь подружиться, что ли. Если можно желанием дружбе назвать эту тягу — кроткую, чуть снисходительную, чуть грустную, которую испытывала Мария Сергеевна к ним, к этим девочкам. Да вот как-то не получалось — так и остались они для нее загадкой, как собственная дочь, как Ольга. Да уже и как Наталья. Скорее всего — как Наталья. Ольга была все-таки иной…
— Ну как? Что — там? — затаив дыхание, осторожно спросила Мария Сергеевна, пристально глядя прямо в глаза Курашевой. И добавила: — Сейчас мой муж там. У вас. Он тоже летчик.
— Это Сибирь, брат. Понял? У нас так. А кержаки — это когда сам по себе, хоть гори…
Климников умирал тяжело и мужественно. Он не мог лежать на спине и на боку. Он в минуты просветления сам устроил свое ложе — поперек кровати, — он подложил себе под спину подушки и так полулежал, одетый в больничные пижамные брюки, в тапочках, и… в парадной нейлоновой рубашке.
— Нет, ты послушай, мама, ты послушай. Я еще не знаю, так ли это. Может быть, мне это кажется… Он летчик. И он улетел. Я видела его только два раза, когда познакомилась и когда он улетал. Я вышла к метро, и мы встретились там. И простились. И все. И у меня только одно его письмо.
