Внутренне Барышев готовил себя к службе на новом месте. Воображение рисовало ему покрытые снегом безмолвные просторы, резкую черту прибоя, разделившую две стихии — землю и море. И море он представлял себе зеленым с белыми недвижными лоскутами льдин. Ему даже виделась гора — одинокая над всем пространством, искрящаяся. И когда он ступил на эту землю, когда предстала перед ним темная, заскорузлая зелень по краям аэродрома и сам аэродром, как сотни других, только, может быть, более просторный, он вдруг понял, что представлял себе все это так, словно смотрел на макет. Сразу же, буквально вслед за его Ан-8 — еще не успел разойтись горячий, разрушенный его турбовинтовыми двигателями воздух, сел на полосу и укатился к самому горизонту тяжелый бомбардировщик — не здешний, весь какой-то тревожный. И никто не удивился. Только полковник со звездой Героя на тужурке проводил его холодным цепким взглядом и тотчас отвел глаза. Бомбардировщик так и остался там, у горизонта. И Барышев, садясь в машину, в последний раз увидел его неподвижный киль над линией далекого горного хребта.
На другой день вечером, когда Рита была на ферме, Сашка придержал Нельку на крыльце за голое, прогретое солнцем плечо и потянул к себе. И настолько властны были над ней его руки, худые, но тяжелые и сильные, что она с каким-то внезапным для нее самой наслажденьем всей спиной откинулась на эту руку. Ей казалось, что сделался тесным лифчик, и сердце забилось в мучительном предчувствии, что сейчас это беспокойство в груди омоет прохладное, утоляющее. Она прикрыла глаза. А когда открыла, увидела над собой Сашкино лицо. В зрачках его подрагивали искорки от заходящего солнца. Она слабо высвободила плечи из его ладоней, ушла. И плакала всю ночь, до самого рассвета. Не из-за Риты, не из-за Сашки, плакала от невозможности понять, что это такое с ней произошло. Так и стояли перед нею Сашкины глаза с искрами, горькие от волнения складки у рта и воротник гимнастерки, застегнутый лишь на одну нижнюю пуговку. И вдруг она догадалась, что и себя она видит словно со стороны, — запрокинутое лицо, полное доверия, жажды и ожидания. Нелька плакала оттого, что все это была не любовь. Это было совсем-совсем иное. В ней говорил художник — сильный и искренний. Вот так, не с палитрой, не с кистью в руке перед холстом, она и поверила в себя. Эта вера не дала ей радости, а принесла лишь горечь и неудовлетворенность, а вернее — жажду, которую сколько ни утоляй — не утолишь.
— Тогда я должна заехать домой. Надо предупредить Полю, что мы уехали, переодеться.
Сам он косился в это время одним глазом на Стешу — подтянутую в мужниной куртке, в спортивных брюках в обтяжку, раскрасневшуюся от езды.
— Можно?
Курашев поймал рыбу. Она была большая и долго билась у их ног. А когда перестала биться, Курашев начал ее разделывать. Стеша сказала:
Она поцеловала Галку, потом Ольгу, Лариску, одним дыханием коснулась щеки Риты.
Маршал думал о чем-то своем, медленно произнося последнее слово. Потом он принялся расспрашивать Барышева о том, как в условиях пустыни ведут себя новые машины. Видимо, из-за этого он и пригласил капитана. В заключение маршал спросил:
— И мне.
И, сама не зная почему, она сказала ему правду. У нее не повернулся бы язык сказать эти вещи Меньшенину. Да, пожалуй, никому другому.
— Давайте-ка, профессор, я схожу к родителям. Я ведь тоже в какой-то степени его оператор, — негромко сказал за его спиной Скворцов.
Может быть, вот этого ощущения полноты дня, чуть-чуть усталой зрелости красок и не хватало Марии Сергеевне, чтобы в ней родилась негромкая радость от предстоящей встречи с мужем.
— Это очень ужасно, что в жизни нельзя задержать возле себя самых важных, самых-самых важных людей. И нельзя самому остаться с ними…
— Нет, Стеша. Я тебя понимаю. Я всю войну пробыла в авиационном госпитале. Это совсем не то… Я сама не знаю, но я очень хочу тебе показать свою клинику. Понимаешь, Стеша, вот это.
— Зачем вы об этом говорите?
— Нет, — ответила она и пошла. Она знала, что отец глядит ей вслед, но не оглянулась, потому что знала и другое — что он думает о ней тоскливо и с тревогой.
Когда Курашев занял исходное положение для атаки, чужой пилот попытался развернуть и свою неуклюжую машину. Но они с Рыбочкиным рассчитали так, что когда разворот закончится, курсы Курашева и «А-3-Д» почти сойдутся. Пушечные трассы прошли в нескольких метрах от чужой машины и уперлись далеко впереди в воду. Чужая машина дернулась, как человек, словно запнулась, и пошла в сторону. Но Курашев огнем снова указал им курс. И они — там, в брюхатой машине, — как показалось Курашеву, сначала смирились. Они убрали скорость и пошли строго вперед. Пора было набирать высоту — береговые скалы стремительно налетали прямо на кабину. Но «А-3-Д» вдруг резко прибавил скорость и пошел в левый вираж со снижением.
