Не в тот момент, когда танки шли прямо на него, а он костенеющим языком выговаривал вслух слова из «Памятки бойца», как бить по танкам, рубил и рубил прямо по его бронированной, какой-то треугольной, словно у доисторического животного, башне очередями из РПД, чье цевье и приклад были липкими от крови пулеметчика, лежавшего рядом с разнесенной вдребезги головой. Он видел, как пули секли по броне, а танк шел и шел, словно не свинцом его поливали, а струей воды. Алексей Иванович почуял ужас ночью. Так было глухо кругом, таким безмерным было небо и таким оно было огромным, что не хотелось и думать о том, что скоро надо будет встать и идти через поля и через лес, через реку, бесконечно идти через всю ночь.
— А вы? Будь вы на моем месте? — Он повернулся и встретился взглядом с умными круглыми глазами Скворцова.
Полковник знал дворец — места выбрал хорошие. Только здесь Барышев вспомнил, что второй билет тоже остался у него.
Рентгенолог был уже тут. Он стоял возле столика службы крови, и лицо его, белое и полное, ничего не выражало. Он даже без холодного любопытства смотрел издали на операционную рану. И ждал. Мария Сергеевна поняла, чего он ждет — материала для диссертации.
— Я не об этом. Я просто хочу спросить: «А что дальше?»
— Да. Витька и сын. И все же так оно и есть.
Она при этом воспоминании улыбнулась.
Полковник разрешил. И, чтобы сгладить впечатление от своей жестокости, он спросил:
— Там море? — спросила она. — Это вы его послали?
Старшина смотрел на профессора так, что профессор понял: надежды у них на что-нибудь хорошее уже давно нет. И его визит уже воспринят как известие о гибели сына.
Нет, определенно, даже милейшая, добрейшая Варвара Сидоровна не признавала Марию Сергеевну стопроцентной, разумной матерью. И это обидело бы Марию Сергеевну прежде, но не сейчас.
Сам того не зная, Жоглов больно задел Арефьева, и он не стал поддерживать разговора. Он мысленно вернулся к своим размышлениям. Да, он по-прежнему блестящий оператор. Даже больше — почти колдун. Взять хотя бы позавчерашнюю операцию. Семнадцатилетняя девочка с крупным абсцессом в нижней доле левого легкого. Полтора месяца Арефьев даже не намекал Минину, что знает истинное положение — желудочно-легочный свищ через диафрагму, сросшуюся с желудком и легким в месте абсцесса. Рентген убедил его в правильности выводов. За два дня до операции, на планерке, он сказал об этом. Минин насупился и не проронил ни слова. Но Арефьев не заметил тогда, как переглянулись хирурги, как Прутко насмешливо покачал головой, поймав взгляд Минина. И он не знал и не мог знать, что Минин тоже и давно считал так же, что и между собой они говорили об этом не раз. И самое главное — молчали лишь оттого, что не хотели ставить его в смешное положение. Молчали и мучились.
Мальчик молча улыбнулся и закрыл глаза.
Операция продолжалась уже больше часа. Руки Меньшенина лежали по краям раны недвижно, и сам он стоял выпрямившись и глядел прямо перед собой — ждал. И Мария Сергеевна посмотрела ему в лицо. Собственно, лицо его было закрыто маской и оставались одни глаза. И она сейчас не заметила, что они у него маленькие и сидят глубоко под бровями. Он думал, и глаза его показались Марии Сергеевне огромными, словно они занимали все лицо. Это продолжалось минуту, полторы. И все это время Меньшенин стоял, не меняя позы…
Однажды Волкова вызвали в штаб армии. Задачу ставил сам маршал, тогда генерал-лейтенант.
— Что, Михаил Иванович — на даче? Мы на дачу едем…
Небо над крышами позеленело, и потянуло прохладой, точно от воды, остывшей за ночь. Светлана предугадала тот миг, когда солнце — раннее-раннее, первое солнце в этих сутках, ударит по шпилям и крышам. И, наконец, красноватые отблески легли на бетон и железо, и сад внизу из сиреневого сделался таким, каким он был на самом деле — зеленым.
— В штабе или дома?
Штоков снова внимательно посмотрел на Алексея Ивановича.
Он помолчал, тоже не глядя ей в глаза. Потом выдавил:
В романсе было не «его», а «тебя». Светлана изменила только одно это слово.
— Сейчас опять работать?
— Ну хорошо, — сказал он, уже твердо убежденный, что с Ольгой неладно. — Я верю тебе. Но, доча, а ты? С тобой что-то творится. То оживлена и шаловлива почти до несносности, то настолько серьезна, точно и не шестнадцать лет тебе вовсе, а все тридцать. И словно бросил тебя кто-то.
— Да что там…
— Да я ничего не хочу, — сказал он.
Мать сказала:
Мария Сергеевна перестала даже есть. Наташа почувствовала на себе взгляд матери, и на ее неподвижном лице как-то особенно разошлись прямые отцовские брови и встрепенулись веки.
Сашка всегда умывался на улице, и ему вообще, наверно, было не под силу изменить свой порядок — все бы рухнуло.
— Я его не помню, — веско проговорила бабушка.
— Я из клиники по поводу вашего сына. Коля — ваш сын?
В машине Петро изрек:
Потом вернулась Людмила.
И Барышев ввел в левый вираж тяжелую, хотя и одномоторную машину.
