— Нет, Стеша. Их нет. Отца в тридцать втором нашли под мостом. Сказали — ехал в район на тяжелой телеге и провалился на мосту на этом. Это осенью было. Старший брат в финскую погиб. А средний — с войны не вернулся. Как ушел, так и ни звука ни от него, ни о нем.
«А глаза, нос, губы, одежда — это есть лишь средство для нас выразить это главное, — писал Штоков, — или скрыть его».
А лаборатория, которую предлагает Меньшенин, — обида. Обида не только Арефьеву, а и всей области. «Ну и ну», — покачал головой Арефьев, думая об этом.
Дум сначала никаких не было. Что-то просто теснило дыхание. И странный этот капитан, казалось, навсегда ушел из поля ее зрения, словно метеор прочертил небо, принес массу неудобств и беспокойства и исчез. Она даже сначала слегка подосадовала, что дала ему номер телефона и что непременно он завтра позвонит. Москва… Сколько она уже знала таких историй — командированный и москвичка. А Светлане почему-то не хотелось, чтобы в капитане Барышеве проглянуло лицо волокиты и бездельника. Где-то во второй половине ночи она откровенно созналась себе, что думает о нем, о его лице, замкнутом и строгом, о его голосе. Она ничего не знала о нем и мало что поняла из его слов, когда он сказал что-то о том, что сам решил делать свою историю. Приняла это буквально — многие из ее сокурсников начинали жизнь, как вообще принято начинать жизнь сейчас, — с целины, с отдаленной школы, где будет преподавать тот, кто решил начинать свою историю сам. Но она почувствовала рядом с собой, так рядом, что вдруг ей сделалось тревожно, целую чужую, трудную, может быть загадочную, но цельную жизнь. И эта тревога, появившись, не исчезала, а наоборот, все росла и росла.
— Вас понял, — ответил Барышев. — Выполняю.
Никому Меньшенин не говорил, какой оказалась для него предыдущая ночь. Будь он дома, он заранее распорядился бы подготовить ему труп с явлениями перикардита — и прошел бы всю операцию — от начала до конца. Здесь он не мог этого позволить себе. И только сейчас он понял весь глубокий смысл слов Скворцова. Понял, но не принял.
В какой-то большой комнате, скорее всего в зале, это было еще неясно, на поставленных один к одному стульях сидело несколько человек. Руки их лежали на коленях одинаково, но разные были эти руки. И одежда на них была непривычно парадной. В центре мужчина в черном пиджаке, в белой рубашке с галстуком — широким и туго затянутым, справа от него — женщина, тоже в костюме и в белой блузке с украинской вышивкой по воротнику. Слева молодой стриженый худой парень с длинной шеей. За их спинами еще двое, одни контуры, Все они смотрели напряженно, словно позировали перед фотоаппаратом — таким громадным, с чехлом. Так и хотелось оглянуться назад — где-то сзади их должен был фотографировать суетливый и обстоятельный сельский фотограф.
Кулик был бледен и смотрел на присутствующих, прищурив свои огромные, всегда синие, а теперь обесцвеченные болью и тоской глаза. Но он умел смотреть как-то очень мужественно. Ольге было знакомо то пронзительное выражение глаз человека, который знает о смертельности своего заболевания и боится смерти. В такие глаза Ольга никогда не могла смотреть. С Куликом иначе.
Он отчетливо слышал и их далекие крики, и какой-то упругий, широкий шум океана. Он видел его зеленым, величавым и неугомонным. Океан вздымался медленными горбами и опадал, и казалось, сам воздух над ним шипел и шуршал. И все-таки, несмотря на этот глухой непрерывный шум и дыхание, было удивительно тихо.
— Я думаю, товарищ генерал, что я мог бы побывать у них. Сейчас они уже проходят Дальний привод.
— Вот видишь, — усмехнулась Ольга невольно, — я же говорила тебе — ты совсем иначе живешь. А ты обиделась.
В стороне от всех стоял летчик. Он был в форме. Волков узнал: это был капитан, который прилетел вместе с ним.
Он сказал устало, закрывая большущие и внимательные глаза:
Своим тоном Барышев облегчал полковнику разговор с собой — он говорил почтительно и строго по форме.
Чем дальше уходили они по парку к реке, где, конечно же, Володьки не могло быть, тем все большая пустота заполняла ее маленькую душу.
— Ты живешь там, на Севере?
— Всю жизнь я прожила в Москве. Она для меня — как живой человек, очень родной. Старые москвичи, куда бы ни уехали, не забывают ее. Я вот в Казахстане была два месяца, а вернулась — чуть не заплакала от радости.
