В такие мгновения почему-то запоминается все с невероятной подробностью и навсегда. И Барышев запомнил, как бежали к самолету техники, выбрасывая впереди себя ноги в огромных сапогах, как стоял у края полосы бледный, высокий и сутулый одновременно руководитель полетов, заместитель Поплавского подполковник Понимаскин. Фуражка его была сдвинута на затылок, обнажив краешек темных волос, прилипших к мокрому костлявому лбу. И пилотов, летавших в ту ночь, он запомнил тоже. Чаркесса и Нортова. Нортов проводил его каким-то прицельным, удивленно-холодным взглядом. А Чаркесс, багровея всем своим веснушчатым, как у всех рыжих людей, лицом, почему-то прятал глаза. Тут был и врач со своей санитарной линейкой — он суетился и не знал, что ему делать, — спрашивать ли о состоянии здоровья, щупать ли пульс и измерять давление. Барышев жалел об одном — себя самого он не видел в это время. Как он все же выглядел со стороны — неужели так, что к нему нужно было относиться с такой осторожностью? Но этого не могло быть, вот только усталость валила его с ног. И он плохо слышал, что говорят вокруг и что он говорит сам, как докладывает. Понимаскин мягко опустил его руку, которую он тянул к шлему во время рапорта, и сказал:
И вдруг Поплавский проговорил совсем по-домашнему, точно слова подобрал:
Они как-то прошли рядом целый квартал. Это был, пожалуй, самый длинный в городе квартал. От площади до площади. Нелька шла, не поднимая головы, и чувствовала каждой клеточкой его присутствие рядом. Да нет же — она была влюблена в него, что тут придумывать прошлое, была влюблена. Она сказала тихо и решительно:
— Хорошо. Мы пройдемся там. — Впрочем, в присутствии капитана он позвонил командующему и попросил подтвердить приказ.
Все-таки Полина заставила ее сесть за стол. И пока она пила кофе с булочками, Полина сидела напротив, любуясь ею и гордясь.
И вот теперь его письмо.
Экипаж работал слаженно. В двухэтажной кабине Ан-8 царил тот особенный дух дальних рейсов, когда людей в пилотских креслах, в штурманском отсеке, у радиоприборов объединяет особенное взаимопонимание — и одного движения головы, одного жеста, одного взгляда и даже выражения глаз достаточно, чтобы тебя поняли.
— Ну что же, товарищи, все знают, зачем мы здесь собрались. Давайте пойдем посмотрим, что нам хотят показать. А потом и поговорим в этой связи…
А когда открыл их — увидел, что возле двери в свете яркой лампочки проходной стоит натянутая как струна Аська. И показалась она ему ладной и милой. И он пошел к ней.
И Кулик думал, что странно это — чувство свободы. И грустно оно было до того, что временами перехватывало дыхание, и он ничего не слышал. Он насобирал сухих водорослей, неизвестно как попавших сюда веток, нашел два ящика. И развел огонь. Пока крохотный на огромной косе костерок разгорался, он еще раз прошел по берегу, подбирая связки мидий, редкие здесь раковины гребешков.
Ждать еще какую-то машину — дело безнадежное. Ну проскочит «газик» с пропыленным до мозгов и ошалевшим от необычной трассы, уже умершим от страха на поворотах и спусках водителем. От этого «котелка» помощи ждать нечего, ему впору помочь, предупредить: «Не дави, мол, баранку, ты ее не ладонями держи — пальчиками, пальчиками, да ногу с педали не снимай и с «газом» осторожней — здесь без малого два километра над уровнем моря».
— Вы совсем не получаете писем, Барышев. И не пишете сами. Это правда?
Штурман и радист оторвали его от кресла, и они вместе вывалились в воду.
Она так и сказала «на всю катушку». Наверное, она все-таки была несправедлива к Басканову. Теперь-то она знала, что человека надо принимать таким, каков он есть, а не таким, каким ты хочешь его видеть. Но если все же отбросить ее неправый суд, она была права, судя себя на будущее.
У самолета, глядя в лицо Курашева, чуть мерцающее в этих особенных северных сумерках, Барышев сказал:
— Хорош бы я был комиссар, не уловив основного, — проговорил он. — Да потом, вероятно, во всех эскадрильях об этом гул идет. Не знаешь, что ли!
— Что бы ни случилось — я твоя, Вовка. Твоя. Я сразу была твоей. И если бы ты захотел… Если ты захочешь… Не жалей меня… Это на всю жизнь. На всю жизнь, понимаешь…
Министр о чем-то тихо поговорил с маршалом.
Он говорит с ней, как с больной.
— Ребята, такое дело вот. Я тут с девушкой…
Волков в годы войны знал одного летчика, которого сделали командиром крупного подразделения, он погиб в воздушном бою как рядовой летчик, так ничего и не успев совершить как командир соединения, не оставив о себе командирской памяти. Не шею сломать боялся сейчас Волков, а остаться рядовым, сделавшись военачальником. И ему вдруг страстно захотелось домой — к Артемьеву, к Поплавскому, к своей Марии и к девчонкам, где все было просто и ясно.
Последние несколько картофелин скатились, мягко постукивая по деревянному желобу, — и только тут они заметили, что уже рассвет, что работают они самые последние. Сказалось, очевидно, и то, что Декабрев еще ни разу не бывал здесь и не имел ни той выносливости, ни сноровки, какими располагали эти ребята из 138-й стрелковой.
