Не заметить эту женщину, сидящую в стороне от всех на широкой и пустынной скамейке, Волков не мог. Казалось, время для нее остановилось и не двинется, покуда не додумает она до конца свою трудную мысль или не увидит то, что так страшно хочется ей увидеть.
— Ты прости меня, — сказал, вернее, перебил ее Декабрев. — Я не умею говорить на «вы». Я только с начальством так. Положено. А вообще — не умею…
— Домой… — сказал он. — Скорей… Ты сможешь.
И если при прочтении первых строчек этого строго написанного твердой рукой письма слезы навернулись на глаза Светланы, то теперь взрослая, серьезная тревога охватила ее. Она стояла на лестничном марше, прижимая локтем к себе целую кипу корреспонденции, и не опускала руки с письмом. Она мало что поняла из этих строчек. И неприязнь к бабушке, к ее манере жить, говорить, вмешиваться во все и пытаться всеми и всем руководить не представлялись ей такими серьезными. Бабушка и бабушка — у многих есть бабушки. И все они разные. И первое, о чем она подумала, было то, что ему, отцу, очень трудно. Трудно и тяжело, и не вообще, а именно сейчас, вот в эти минуты, когда она стоит на ступеньке, чувствуя спиной через тоненький свитерок холод каменной стены, за десять тысяч верст от него, почти на другой половине земного шара.
Потом уже Кулик узнал, люди здесь никогда не собирались все вместе. Можно пару лет гонять по трассе и не встретить человека, чей автомобиль по гаражному номеру следующий за твоим.
А когда вернулся, увидел прямо на летном поле командующего. Тут же находился и американский комэск — сегодня молчаливый, замкнутый. Он умел быть на виду так, чтобы все помнили, что он здесь, и умел оставаться незаметным в одно и то же время. Стоял, заложив руки за спину, позади немногочисленной свиты генерал-лейтенанта и с нескрываемым интересом наблюдал за происходящим вокруг. Он смотрел, как садились и взлетали Илы.
Некоторое время обе рассматривали работы. Потом Нелька расчистила дорожку к двери.
Полковник вздохнул, положил ладошку на стол, плотно прижимая ее, встал.
Это последнее Ольга узнала уже здесь, на берегу. Сначала она испытала горечь оттого, что Люда заранее и без нее все обдумала. Но потом поняла, заставила себя небольшим усилием воли понять: жизнь идет. Ничего тут менять нельзя и не надо. Людка едет искать свое бородатое счастье. Хотя лично она, Ольга, этого бы не делала, а если бы и делала, то совсем иначе.
И он вспомнил. Было это в последние недели Великой Отечественной войны.
«Мама, я не могу все написать ей. Нет слов. Все не то. Я настолько люблю ее и так отчетливо помню, что у меня даже дыхания не хватает, едва подумаю о ней. Если девочка — назовите Светланой, Светкой назовите. Пусть светит. Если сын — пусть назовет сама. Она, наверное, знает, как назвать. Война скоро кончится. Я вернусь, мама…»
Солнце просвечивало медленные гребни волн внизу. Они полыхали серым пронзительным пламенем, подолгу неся это пламя к темно-красным, местами черным скалам. И воздух был пропитан грохотом и влагой.
— О господи! Да ведь ты дома! Ну что же это за наказанье.
Стукнули турельные пулеметы. Раз. Второй. Потом залились надолго, и вдруг словно оборвало.
Курашев, все еще стоящий напротив, не отвернувший лица, не ответил.
Он не сказал ни да, ни нет. Да у него и не спрашивали, умные чуткие люди дали ему несколько суток, чтобы собраться с мыслями, все продумать, повидать и вспомнить всех, кто столько лет был рядом с ним.
— Ты отчего не пьешь свой кофе? — спросила Нелька.
— Конечно, — сказала бабушка. — Ты не подумала, что я работаю, сосредоточилась и лучше было бы меня не отвлекать.
И все же тревога, что в последний момент могут отменить вылет, не оставляла их до самого старта — ни во время проработки маршрута, ни во время оформления и инструктажа. Даже в автобусе, который вез их к самолетам, уже одетых и собравшихся, они еще не были окончательно уверены — сколько раз бывало такое в их армейской жизни.
— Механик-водитель, — тихо поправил его Декабрев.
Днем Волков снова летал, вел полк на штурмовку. Потом ездил в наземные части посмотреть работу своих Илов и остался доволен. Все же саднила душа из-за вчерашних потерь, в этом он считал виновным самого себя и никого больше.
У самого порта Кулик совсем догнал Толича. Он провел автомобиль на припортовую площадь. В неясном отсвете портовых огней здесь молчаливо стояло более десятка грузовиков — и то из одного проема дверок, то из другого торчали ноги спящих водителей.
— Света, — сказал он. — Сегодня мы должны все трое побывать у мамы. Она ведь знает только, что я живой. И больше ничего не знает и…
