Кулик понимал, что словоохотливость и громогласность этого человека — от работы. Часами он один на один с грохочущим компрессором, с грубыми, не враз и перегнешь, камерами от тяжелых машин. Этот чумазый мужик словно помог Кулику обрести почву под ногами. Везде, в каждом гараже, в любой автоколонне есть такой, а то и несколько. И его привычность благотворно повлияла на Кулика. Он знал, что здесь, в незнакомом месте, не сразу найдешь нужную деталь, не вдруг придут тебе на помощь. Надо самому. Но вот один товарищ уже есть.
— Ну, интересно?
— Ты считаешь, так будет лучше?
Ольга не могла больше говорить, волнение душило ее, и она только добавила почти шепотом:
— Здравствуйте, генерал… Вот мы с вами и встретились. Я хотел полюбопытствовать, как вы оцениваете нашу машину?
Через два десятилетия звучала в нем та первая, сумасшедшая, невероятная ночь. Чего только не было потом, но та ночь всегда была с ним. Так они и пришли к ней — по снегу, через всю Москву. Это уже потом бабушка получила отдельную просторную квартиру. А тогда они жили в большой коммунальной квартире — с темным и сырым подъездом, в котором не работал лифт, в котором, ввиду того что шла война, не было света. И сквозь мутные закопченные окна лестничных пролетов попадало обессиленное мерцание зимнего дня. И гулок был подъезд и неуютен, и поднимались они на третий этаж по громадным, изношенным, замусоренным ступеням, время от времени на весь дом цокали подковки его фронтовых сапог. Бабушка была не то в эвакуации, не то в командировке в Сибири. Он тогда ничего не знал о ней — о бабушке.
Вышел из толпы на чистое место, глянул куда-то поверх их голов как-то диковато и торжественно, точно собирался громко и властно врастяжку крикнуть: «Батальон, в атаку, за мной…» И рухнул на платформу навзничь, наотмашь.
Машина, обдав Кулика гарью, запахом горючего, горящего масла, выхлопными газами, натруженной прогретой резины, прошла мимо. Сначала он не поверил сам себе: не мог никто из тех, кто знал Кулика, да и не только знал, — никто из шоферов, водивших машины по этим перевалам, не смог бы проехать мимо. А этот — проехал. И настолько это было диким, что Кулик растерялся, подумал было, что у Толича тормоза не держат, но, глядя вслед его ровно идущей вниз машине, понял, окончательно и бесповоротно понял: у него все в порядке. И Толич все видел, и просто он не остановился.
— Иди, — сказал Поплавский Курашеву. — Иди празднуй. Заслужил. Стеше передай мои поздравления. Здесь и ее немалая заслуга. Я задержусь немного.
— День добры, пани. Дьякую… — Не зная отчего, почти по-польски сказал он.
«Газик» уже стоял у крохотного палисадника, в котором, кроме оглушительно сочной травы да двух тонконогих березок, ничего не росло. Из «газика» неловко (оттого, что противоперегрузочный костюм и шлем мешали ему) выбирался летчик. Хотя экран шлема был поднят и видно было лицо, Поплавский не узнавал его. Но летчик шагнул раз-другой, и вдруг что-то знакомое проступило в его лице с глубоко посаженными глазами, с резкими морщинами от крыльев носа к углам рта. Это был капитан, которого Поплавский так и не успел тогда принять в строй.
— Мой муж, отец Светланы, еще до своей трагической гибели носил два ромба. Что тогда соответствовало званию армейского комиссара 2-го ранга. Это по-теперешнему времени — генерал-лейтенант. — Длинную речь произнесла теща. И она еще собиралась что-то говорить. Декабрев прервал ее, вставая:
В памяти нескольких выпусков училища полковник остался как человек сдержанный и замкнутый. И, как это ни странно, никто не знал о нем житейских подробностей, хотя обо всех преподавателях и командирах да и о жизни замполита училища знали все. Это уж как водится.
Подошла пора менять баллоны. Целый день Кулик занимался этим. Уже ушли все, разъехались, когда при тусклом свете гаражной лампочки он поставил на место последний баллон, убрал домкрат и ключи. Этот день он запомнил весь до самой малой малости — даже запомнил и помнил сейчас, — в этом маленьком кабинетике, — что свинтил колпачки с ниппелей и спрятал их в коробочку под сиденье. Потом пошел в душ. Долго мылся, любил горячую — до того, что, казалось, лопается шкура на спине, — воду. Для настоящего шофера любой новый агрегат на машине — праздник. Об этом не говорят вслух. Но если человек ни с того ни с сего вдруг посредине разговора о последнем хоккейном матче или о бабах брякнет: «А я, паря, коробочку сменил», — или: «Карданчик, братцы, мне наш механик отвалил», «Движок новый у меня, ребята. Жрет много. Но тянет-тянет!..» — состояние его понятно всем. И разговор рушится, потому что кто-то из присутствующих и сам не прочь кардан заменить или коробку передач, и кто-то выжал из двигателя своего грузовика все, что можно было, да еще сто тысяч километров впридачу сверх того.
