Когда они поднялись наверх в огромный, под стать аэровокзалу, ресторан, где даже в такой необычный для ресторана час они с трудом нашли свободный столик, и, когда сели и отец попросил себе кофе и ветчину с горошком, а для нее — тоже кофе и слойки, когда официантка, тоненькая и стремительная, как самолетик в высоком небе, отошла, отец вдруг сказал:
Молчали они весь путь до аэродрома. И то, что они увидели там, еще больше прибавило им немоты и сплоченности: ни одного огня — ни на взлетной полосе, ни из окон КП, — ни одного невоенного звука. Вдоль редкой цепочки молчаливых людей в военном к самолетам, маячившим на поле, покорно двигались ленинградские дети. Две девушки в пилотках, с портупеями через плечо считали детей, негромко произнося цифры и касаясь каждого ребенка рукой. И дети шли, не по сезону тепло одетые, с куклами, с чемоданчиками, со свертками, с портфелями. Никто не задерживался, никто ничего не просил — они двигались молча и сосредоточенно.
— Лежи, лежи, — сказал он. — Я только проведать тебя. Вот примешь таблетку, и все пройдет. Ноги дрожат? — спросил он с усмешкой, перебивая самого себя, и, не дав ей ответить, добавил: — Когда я оперировал на легких впервые, мне несколько ночей снились такие ужасные вещи, что я готов был сойти с ума: то забыл тампон в ране, то пришил не так, то закрыл рану неплотно… Прошло… И у тебя пройдет.
— Кто это — комбат? — спросил он.
Волкову показалось, что он ослышался, когда министр обороны назвал его генерал-полковником. Он даже невольно сделал протестующее движение, глядя на министра чуть растерянно. Но тот повторил с расстановкой новое военное звание Волкова.
— Подожди-ка, дай дух перевести.
Два километра он пролетел единым духом, выжимая из машины все и понимая, что нужно остановиться, привести в порядок нервы и душу. И, заметив издали на фоне темной, мокрой зелени еще один белый километровый столбик с синим, словно развернутая книжечка, жестяным флажком, стал притормаживать и остановился вровень с ним, заглушил мотор и спустился на асфальт. Серебряная водяная пыль, поднятая колесами, еще дымилась над асфальтом позади, по стеклам кабины, по крашеному железу дверок стекали струйки ставшего водой тумана. Сорок восемь километров отделяли Кулика от моря. Он постоял перед столбиком молча, пока слух его не начал различать после гула двигателя, как шелестит листва на деревьях и как падают на мокрый асфальт капли с машины. И закурил. Потом он пошел по обочине вдоль шоссе вперед. Шел не торопясь и не оглядываясь. И только минут через десять остановился и оглянулся. «Колхида» показалась ему маленькой-маленькой.
— Нет. Два раза нет, — сказала Ольга. — Во-первых, не скучно, во-вторых, мне пить нельзя. Я сегодня дежурю в ночь.
— Ладно, — сказал Чаркесс. — Впереди у нас машина, и не надо портить нервы — подполковник прав. Замолчи, Нортов.
Декабрев, сам не зная почему, стоял на месте и смотрел вслед такси, привезшему его сюда. Может быть, хотел убедиться, что остался один.
И тем не менее они заблудились.
Последнее время ему все чате вспоминались война, фронт, Одесса, вспоминалась женщина, которая могла стать его судьбой, но так ею и не стала. Он даже во сне видел, как взлетают истребители прямо в зарю — видны только черточки крыльев, и летят они, летят, почему-то не набирая высоты, летят недопустимо медленно, и ему хотелось крикнуть им с земли: «Выше! Выше! Черт бы вас побрал. Собьют ведь, собьют». И не раз, не два видел он этот сон и запомнил его. И теперь в наполненном людьми зале все это припомнилось ему четко, и все нашло место в цепи событий его жизни, где всегда одно вытекало из другого. С неумолимой последовательностью пришла старость. «Да, — подумал он сердито, — старость!»
Вспоминая все это — давнее и незабываемое — на берлинском уже направлении, Волков в то же время зорко следил за тем, как поднимались и пристраивались к ведущему грозные самолеты — штурмовики.
В жизни каждого человека бывает такое мгновение, которое не только запоминается надолго, но которое присутствует во всей его жизни.
Гнибеда сам выдал Кулику документы на «Колхиду». Регистрировать машину в ГАИ было не нужно: ее никто не списывал, а номера просто сняли. И теперь самым старым во всей машине были номера — помятые, с облупившейся эмалью, поржавевшие. Гнибеда — это Кулик видел — даже смутился, отдавая номера. Но он сказал:
Нет, Кулик не обиделся на Толича. Удивился — не обиделся. «Ну ладно, — подумал он. — Здесь километров пять до дорожного участка. Там что-нибудь придумаю». Он поискал глазами, что можно под колеса подложить, чтобы надежно было и ударом не столкнуть. Ничего такого не нашел. Пришлось идти к вершине. Глаза помнили — там, на самом верху на шоссе лежали камни из осыпи. Скала метров пять высоты, отвесная, словно отколотая от большого куска, нависла над трассой, а у подножия ее — камни. Кулик сходил туда. И нашел добрый камень, только тяжелый он оказался. Но приволок его к машине, устроил под заднее колесо.
