— Да… — Не сразу и каким-то осевшим голосом отозвался маршал. — Самый трудный вопрос на свете: «быть или не быть». И знаешь, Волков, бывает, что «быть» совсем не означает «остаться». А впрочем…
Пассажиры и члены экипажа, кроме двух пилотов, остались в самолете, возле него пограничники выставили охрану.
«Мессеры» проскочили вперед. Волков увидел их спины — словно рыбьи, с плавниками спины.
Кулик видел и это, и то, как перекинул Толич одним движением рта изжеванную папиросу из одного угла рта в другой, как руки его, обнаженные выше локтей, почти черные, коротко перебрали баранку.
Кулик стал его тащить в кабину. Иван Семенович собрал все силы, чтобы вползти на сиденье. Вполз, пачкая все вокруг кровью. В тесной кабине полуторки он едва смог устроить голову и ноги так, чтобы они не мешали Кулику вести машину.
На операционном столе лежал больной, хотя время было позднее для плановой операции. Больного уже интубировали, Минин, анестезиолог и студент-практикант Володя — огромный парень с умным женским лицом — устанавливали экран. И система для переливания крови была налажена, только пережата зажимом. Минин, не снимавший очков, надевал маску по-своему — нос у него был завернут отдельно, этаким колпачком, чтобы очки не запотевали.
И отошел, не поглядев на Толича. Тот еще несколько мгновений сидел неподвижно, потом рванул машину с места.
Вышел распаренный и умиротворенный. Еще раз зашел в бокс — на машину глянуть. Как, мол, «ЗИЛок» выглядит со стороны в новой резине. А повод для себя, чтобы еще раз заглянуть в бокс, придумал совершенно постный и практический: не оставил ли ключей на полу — уведут. Накачанные баллоны на марке — это и на глаз видно. А может, еще и от усталости уходить не хотелось. Медлил. Потом все же вышел. Пересек двор, ощущая прогретым телом, лицом, губами свежесть позднего осеннего вечера. Несмотря на то, что и земля во дворе была убита колесами тяжелых машин, и вся она была в пятнах, что еще не успела остыть после долгого и трудного дня, несмотря на то, что автоконтора находилась почти в центре большого города, вдруг повеяло, потянуло слабо, но властно, томительно вызывая в душе что-то давнее, смутно-близкое — запахом леса, палой листвы, свежести какой-то необъяснимой. Кулик остановился, не доходя десятка метров до проходной, ловя это всем существом, словно превратился в какую-то невероятную антенну. Даже глаза прикрыл.
Мария Сергеевна, убирая глаза и внутренне холодея от собственной решимости, — никогда еще не говорила с Арефьевым так (да и, пожалуй, еще ни с кем так она не говорила) — сказала:
— Понятно, старик, — сказал один с бородкой. — Прости.
— Хорошо, — сказал Волков и громко позвал: — Владимир и Наталья! Вот что, солдат, — сказал Волков, когда Вовка вытянулся перед ним, а Наташа остановилась поодаль, тихая и бледная. — Вы взрослые люди. Я поеду с генералом. До отлета полтора часа (он почему-то сказал не до «старта», а до «отлета»). У вас вполне достаточно времени, наведите порядок в своих делах. Ты, Владимир, отвечаешь за опоздание. Все.
И не сговариваясь, они пересекли весь город по широкой автостраде, пересели на автобус на площади и приехали в аэропорт. Больше было некуда, и Кулик к тому же никогда еще ничего подобного, что происходило с ним сейчас, не испытывавший, просто ничего другого не мог предложить. А здесь до поздней ночи работал ресторан «Аквариум». Тоже полный света и уюта, и к тому же малолюдный. И они сели за столик сразу же у входа возле окна, не заметив того, что есть и другие удобные места в зале.
— Эй, славянин, из каких?
Начала она говорить на чистейшем русском, затем вспомнила, и в голосе ее зазвучал польский акцент. И он с удовольствием сказал:
Арефьев сделал выбор и вдруг поймал себя на том, что может думать о Меньшенине ясно и тепло. Что же в нем, в Меньшенине? Огромный ум и колоссальный опыт? Это есть и у самого Арефьева. Знания? Они есть и у него. Тут что-то другое. Какое-то магнитное поле вокруг этого человека, в нем невозможно устоять и не поддаться…
И вдруг Артемьев сказал, отводя наконец глаза от лица Волкова:
Москва праздновала Победу недолго. Когда он вернулся домой, праздник кончился. Дымили вовсю трубы, расчищались дворы от хлама, накопившегося за четыре года. И прежние знакомые ему толпы горожан — утром на работу и вечером с работы — растекались по рабочим окраинам, уходя в них, как вода в лесу. В центре людские потоки иссякали только за полночь.
А Нортов, проводив до нижней кромки тумана Барышева и чужую машину, прошел над аэродромом, оставляя позади себя гром турбины. Он знал, что никто не увидит этого, но все же качнул машину с крыла на крыло.
О своем разговоре с маршалом Волков не обмолвился ни словом ни с кем, даже со своим старым боевым товарищем и единомышленником. И он удивленно посмотрел на Артемьева. Тот покраснел, как от натуги, и спрятал глаза, крутя на столе перед собой карандаш.
