Говорить так, как говорил он, значило брать на себя колоссальную ответственность. Именно сейчас определялся дальнейший путь развития отечественной авиации. Волков это почувствовал и неожиданно, отвлекаясь от всей обстановки, подумал о себе.
— Нет, — помолчав, сказал он. — Нет, не могу, мать. Не могу.
Это спросил Волков, наклоняя к Поплавскому лицо.
— Черт его знает, — пожал Волков плечами. — Добра ведь им, сосункам, хочешь…
— Да-а… — протянул Артемьев. — Лихо мы с тобой распорядились. Ничего не скажешь.
— По сравнению с тем вариантом, который вы видели впервые, она отличается. Она мощнее и прибавила в скорости и вооружении.
Поплавскому предстояла нелегкая работа. За многие годы службы в авиации он не знал случая, чтобы его машина, какой-либо иной советский патрульный самолет, облетающий собственные границы, или рейсовые лайнеры Аэрофлота с красным флажком на стабилизаторе заблудились так, как заблудились эти чужие пилоты. Он не знал случая, чтобы наш самолет своим появлением в чужом небе вызвал бы там взлет перехватчиков. Но он помнил Рыбочкина, помнил Курашева. И сейчас думал о летчике-истребителе, который по его указаниям посадил этот неизвестный самолет — летчик со знакомыми до тоски позывными. Этого летчика сейчас приведут. За ним пошел стартовой «газик».
— Дзенькую, пани. Я сам…
Они не знали еще никого из тех, с кем придется им иметь дело. К тому же новая машина для пилота, тем более для летчика-истребителя, — это не просто новая техника. Это значительно больше — это часть жизни, а может быть, и вся оставшаяся жизнь. Не так часто происходит с летчиком-истребителем такое. Два-три раза за всю летную практику, включая и те «летающие парты» — «спарочку» сначала, а затем и одноместный «ястребок» из училищной эскадрильи. А Чаркессу, Нортову, Барышеву и Руссакову, по летным понятиям, было уже немало лет. И они знали, особенно первые двое — Чаркесс и Нортов, — машина эта последняя для них. С ней пройдет у них вся их летная жизнь.
— Я понимаю, что у тебя теперь созрела эта жажда. Двух решений быть не может, и колебаний тоже… Только все это так некстати… Ведь учиться же нужно тебе еще два года.
— Нет, — весело ответил мальчишка. — Только в нашей бригаде. А так — нет.
— Ну что ты, теть Поля! Я же не в тайге жила и не в поезде. У меня ведь дом. И дом, и работа. И друзья у меня есть…
Кулику дали машину «Колхида», седельный тягач первого выпуска. Кабина, бело-голубая когда-то, черт знает как держалась на раме, сиденье — сплошные тряпки. Половина приборов не работала. Баранка в трещинах и сколах. Но не то беда была. Издали, подходя к машине, увидел он под ней две лужи: одна под двигателем — автол, другая под коробкой передач.
— В данном случае лучше поторопиться, — сказал маршал негромко. — Сегодняшнее совещание, на которое тебя так срочно вызвали, имеет самое прямое отношение и к нашим с тобою разговорам, и к нашим проблемам. Будем смотреть новую машину — ту самую… Понимаешь, что это значит, Волков?
— Верно, — глухим от волнения голосом сказал Волков.
— Твой ЧТЗ отслужился, Сашка. Все, — ответил ему отец. — Для него двигатель новый нужен, а их уже, брат, не выпускают. Ищи себе коня иного, посовременней.
Сердце у Ольги охнуло.
— Хочешь, я открою тебе тайну, Ольга? Давно-давно, в то самое мгновение, когда я встретила тебя на пляже, ты была такая усталая и такая тихая, точно у тебя внутри притихло. Точно ты прислушивалась к самой себе. Такими бывают беременные женщины. Они прислушиваются к новой жизни в себе. За этой новой жизнью было желание, муки, утоление желания. Может быть, были ночи, когда невозможно и нельзя спать и когда спать не надо. Не надо, и все. И вот — человек. В человеке человек… Ты была такая же. Ну, не совсем такая. В тебе была тишина, которую ты слушала. Я это сразу почувствовала. И решила — буду писать твой портрет. Я сама, Ольга, не знаю, чего мне прежде не хватало. Может быть, этого снега? Пойдем. У меня все готово. Холст готов…
Волков знал, что семейные дела у него ничуть не проще военных. Но о том, как он поведет себя, как решится все — и вопрос о работе Марии в клинике, и Ольки (он так и назвал про себя старшую свою — Олька), и Наташкиной гимнастике, — он сейчас не думал. Он просто вспоминал о них, вспоминал их лица, глаза. Вспоминал комнату, в которой нашел Ольгу, вспоминал растерянность, а потом удивление ее подруги. Как ее звали? И вспомнил — Люда. Да, ее звали Люда. Крепкая такая, ладная, и прическа гладкая — под мальчика, или как это у них называют? Тогда Волков заметил в этой молодой женщине какой-то неожиданный, не девчоночий интерес к себе.
