Кулик ничего не мог сделать другого. Он медленно взял со стола бутылку с пивом — именно с пивом, а не с коньяком, потому что темная бутылка показалась ему тяжелее. Взял бутылку так, что ребристая пробка пришлась как раз посередине ладони, где была еще старая ссадина, и, оберегая руку, ахнул парня бутылкой по голове. Парень еще не упал, а кровь из-под черного обреза его коротких волос уже хлынула на его белый и влажный от пота лоб. Сама бутылка вырвалась у Кулика из ладони, рассадив ее наискось, и упала почти возле самого помоста для оркестра.
— Простите. Но вы хотели этого разговора.
— Я очень хочу вам удачи, — добавил он, вставая. Но в дверях он остановился: — Скажите: вам очень не хватает Меньшенина?
Теперь, по прошествии стольких лет совместной жизни, Волков по-прежнему безоговорочно любит эту женщину, свою жену. Может, это странно думать так почти в пятьдесят лет. Но именно так оно и было.
— А Гиммлера там не было. Уже не было его там.
— Тогда откройте люки. Мы упадем в воду.
Барышев писал ей, что летает. Что полеты здесь — куда более серьезное дело, чем он предполагал. Писал, что уже летает ночью. Странно — его письма никогда не начинались обращением: «Светлана» или «Здравствуй, Светлана», или еще как-нибудь, он начинал свои письма просто:
— Вы хороший художник, Басканов. И мне нравится и ваша манера, и ваш дождь. И рисунок ваш нравится, и я даже не знаю, что у вас лучше — живопись или рисунок. Словом, я бы хотела уметь работать, как работаете вы.
— Ты думаешь, вечная мерзлота — это просто никогда не оттаивающая земля? И лед? Это целый мир. Там происходят колоссальные процессы… И я помню, что ты не знаешь этого. Но я не о том… я не о том… Кроме тебя, у меня детей нет. А это значит, что у меня нет никого, кроме тебя.
— Почему бы тебе не пойти на завод, где работал отец?
Она вернулась в мастерскую. Разделась и, так и не распустив складки между бровей, принялась за очередной портрет сухой кистью…
— Это вы, капитан? — негромко спросил Чаркесс.
— Спасибо, парень. И вот тебе первая премия — сейчас же выкинь лобовое стекло — это ведь плекс. На один рейс по нашим дорогам. Я тебе настоящее дам. Последнее на черный день берег…
Теперь, среди ночи, она подумала: ну почему нельзя быть вместе, если все уже ясно, если больше нельзя по одному?
— Счастливой тебе дороги, — сказал Артемьев, — и высокого полета. Знаешь, Волков, у меня такое ощущение, что мы с тобой больше уж не встретимся. Будто не ты уезжаешь, а я.
— Не в писарях же служил? — солдат взглядом коснулся декабревских орденов. — Специальность, поди, имеешь?
— Мала еще.
Еще издали парень, видимо, продолжая свой рассказ, сказал товарищам своим:
«Я стою у порога гостиницы. Здесь тишина от снега. И узенькая тропиночка между сугробами. Сейчас пойду — и скрип унтов будет слышен на твоей Грузинской — такая здесь тишина, хотя слышно, как техники пробуют турбины дежурной пары…»
Вторая травма дорожная. Минин осмотрел пострадавшего, которого на носилках принесли к самым дверям операционной. В ворохе окровавленного тряпья что-то слабо шевелилось. Но все слабее и слабее. И Минин, распрямившись над ним, сказал:
И вот пришел день, когда Барышев впервые взлетел самостоятельно. Кабина нового истребителя стала домом — здесь все уже сделалось удобным и привычным. Глаза автоматически следили за группами приборов, не отыскивая их, не натыкаясь на иные, не нужные в данное мгновение индикаторы. Послушно и мощно набирала обороты турбина. В первый раз он переводил красный рычажок управления двигателем осторожней, чем, может быть, следовало. И удивился, с какой охотой двигатель принимает обороты — двигатель реагировал немедленно. И могучее тело истребителя приседало на переднее колесо, от сдерживаемой тормозами мощи. И Барышев, точно перед прыжком в воду, придерживал себя, придерживал дыхание — это происходило с ним невольно. И — пошел! И тоже с непривычной еще быстротой нарастала скорость разбега. ВПП превратилась в серую реку, хлещущую вниз, под шасси. Истребитель оторвался легко и легко полез вверх. Он мог взбираться, вероятно, еще круче, но Барышев сдерживал его и сдерживал себя, медленно, метр за метром набирая высоту. А потом ввел истребитель в осторожный вираж…
Но Декабрев промолчал, и что-то в его молчании показалось солдату такое, что он перестал задавать вопросы. Вздохнул и сказал только:
