Капитан Барышев сидел на скамье возле стены, прислонясь непокрытой головой к плакату схемы прицеливания и атаки. И глаза его были закрыты. Даже в такой день, как этот, летчики держались вместе. А Барышев был один. И у Курашева не было силы вывести его из этого замкнутого круга. Ни силы, ни слов.
Барышев сам выбрал себе это место после трагической гибели отца. Собственно, отец погиб после того как Барышев уже выбрал себе путь: ушел в армию, солдатом. («Вы все думаете — отец держит меня на плаву?!») И только там, успокоившись, решил: авиационное училище. Он умел всегда выбирать главное: авиация — это двадцатый век.
Проводив старика, она вернулась. Закрыла за собой дверь и сама села перед полотном на то место, где сидел он. Она смотрела на свое произведение строго и спокойно. И не было в ее душе ни восторга, ни радости, ни удовлетворения. Она смотрела и видела, сколько там на холсте любования деталями и «молодежного» стремления быть эффектным. Надо убрать эту зелень над самой рукой в окне. Рука ложку держит, а за рукой в поле овес зреет. Нате вот вам, читайте. Не дай бог, не так прочтете. Тут и одной руки хватит и ложки. А эффекты здесь не нужны — дешево будет.
Посередине широкого и низкого помещения стоял, широко расставив ноги, незнакомый ему военный. Он стоял спиной к двери, в которую вошел полковник, и, видимо, только что кончил говорить и смотрел теперь на карту с последними данными оперативной обстановки, прикрепленную к школьной доске, и рука его, которой он упирался в бок, сжимала короткую, как штык, указку.
Меньшенин ходил широкой размашистой поступью, держа за спиной руки и нагнув голову. Но он, как показалось Марии Сергеевне, за несколько мгновений до того, как вежливый Арефьев назовет ему болезни и больных в очередной палате, сам находил самого тяжелого и уже не выпускал его из поля своего внимания. И он уже больше не оглядывал палату и слушал Арефьева, глядя куда-то мимо его золоченых очков.
…Вернулись они в сумерках.
Штоков встретил их на пороге. Это была единственная мастерская, где Алексей Иванович не увидел ни одного нового холста. И прохладно здесь было оттого, что Штоков никогда не закрывал форточку. Он делал на заказ серию портретов передовиков области сухой кистью. А старые живописные холсты стояли лицом к стене. Штоков не предложил им сесть, да и сесть-то было некуда — один складной стульчик стоял посередине мастерской у мольберта. Высокий, еще выше Зимина и удивительно малоподвижный, Штоков читал письмо, перелистывая его толстыми пальцами. Потом вернул письмо Жоглову, молча, не меняясь в лице и, как прежде, не поднимая глаз, словно веки его были тяжелы ему.
На завтра в актовом зале медицинского института была назначена конференция. Меньшенин должен был выступить на ней. И он вдруг сказал:
— Да… — сказала Светлана.
— Ерунда, очень хорошо, руки не бывают грязными от работы, — сказал Алексей Иванович и тут же поморщился, потому что понял: не то сказал. И так же просто и тихо, как только что говорил сам с собой, добавил: — Это вы меня простите, Зимин. Помешал, сам вижу. Только знаете, очень уж большая потребность возникла вас увидеть и поговорить. Простите, — повторил он.
Из вежливости, а также из того, что понял состояние человека, Меньшенин не высказал ему своего отношения. Но он тогда стиснул зубы и со злом, яростно подумал: «Ерунда! Это мелодрама».
— Сейчас должен прийти главный хирург…
— Он где-то здесь. И Рыбочкин тоже. Но они — не вместе. Ты же знаешь: вдвоем сразу прыгать нельзя.
— Скажите ему, что я поставил себя на его место, — сказал Меньшенин, нажимая на последние слова.
— Девятнадцатый, девятнадцатый. Я — «Дракон», — сказал Волков. — Я — «Дракон».
На лестничном марше Ольга вдруг остановилась. Артемьев сказал:
Она слышала могучесть земли. Вспоминала этюды, целый короб за спиной, где картонки плотно сидели в гнездах, вспомнила краски на них, лишенные тяжести и запахов земли, лишенные той самой безоглядности и доверия, что она испытывала сейчас, и криво усмехнулась. «Все еще впереди», — думала она, еще не зная, что будет писать, но предчувствуя это.
— Тогда по местам, — сказал генерал.
— Да. А что вы хотите?
Руки его помедлили над чемоданчиком. Он усмехнулся. Тогда он был полковником, Героем Советского Союза, и никто бы его не снял с летной работы. И потом — война кончилась…
Помедлив, Мария Сергеевна ответила:
— Вас понял, — ответил Чаркесс.
Полковник на самом деле ждал этого. Он знал, что такое с Курашевым произойдет. Если нет, то в кого же тогда он вложил душу, кого считал равным себе в жизни; кому же тогда завидовал доброй грустной завистью. Если бы не произошло этого с Курашевым, то Поплавский, он твердо это знал теперь, пожалел бы о своем решении послать Курашева на перехват. Нужно любить жизнь. Но не за счет других.
Все было готово к отлету.
— Он еще чужой… — сказала Стешка.
И вдруг он понял, что ему интересна эта необычная в своей простоте девушка: такую простоту могут позволить себе люди или очень чистые, или независимые. А может быть, только чистые и независимые в одно время.
