Но Меньшенин не много бы стоил в своих собственных глазах, если бы не отдавал себе ясный отчет в том, какое именно чувство он испытывает к этой женщине. Оно родилось в нем давным-давно в то мгновение, когда остался один, оно копилось в нем изо дня в день по мере того, как хирургия забирала у него одного за другим близких, нужных, как воздух, друзей, превращая их — одних в учеников, других в помощников. На сессии один старик академик произнес ему целую речь. Это была даже не речь, а исповедь души. «Что же я такое? — говорил он. — Мне семьдесят лет. Все есть: знания и звания. Погляжу кругом — один. И кто я настоящий — вот этот семидесятилетний бодрячок, всеми уважаемый и опасный для всех — или тот мальчик, в коротких штанишках, что пускает кораблик где-то далеко-далеко?..»
— Ты что?
— У мамы завтра очень сложная операция. Она будет ассистировать профессору, в военном госпитале… Мама волновалась.
— Да, — сказал Меньшенин. — Я хотел увидеть вас. И посмотреть ваших больных.
Меньшенин прервал себя на полуслове, какими-то тревожными, едва ли не больными глазами нашел в белой пестроте халатов и колпаков лицо Марии Сергеевны и сказал только ей одной:
Потом они сидели в номере Курашевых и пили жиденький гостиничный чай.
— Это плохо вообще. А для него вдвое: у него гемофилия — плохая сворачиваемость крови. Помнишь?
Невысокого роста, но могучий — с очень сильными руками, с большим бритым черепом на короткой шее — профессор был молчуном. Даже демонстрируя на конференции свои операции, ставшие знаменитыми, он молчал, изредка, когда ему уже не хватало кадров киносъемки, фотографий или диаграмм, ронял фразу-другую и снова показывал, медленно оглядывая слушателей насмешливыми немигающими глазами.
Арефьев встречал Меньшенина на конференциях, симпозиумах и во время иных событий общесоюзного и республиканского значения. Собственно, быть хирургом и не знать Меньшенина было невозможно.
Когда Мария Сергеевна остановилась на пороге Наташиной комнаты, Наташа притворилась спящей. Мария Сергеевна постояла так несколько мгновений и ушла.
Кто-то вынул нож из ее руки. В комнату входили люди. Они шли и шли, а она ничего этого не видела и не знала.
— Хорошо… — тихо сказал Меньшенин. — Я ничего не обещаю. Но это единственный шанс, если только он вообще есть.
— Ну, а если это неизвестный герой? Сейчас в школах ищут героев. Вдруг он сам нашелся?
Осмотра в обычном понимании этого слова не было. Стенозы, миокарды, инфаркты… Мария Сергеевна два года работала в клинике. Она давно привыкла к обилию сердечно-сосудистых заболеваний, давно привыкла встречать взгляд, тот особенный взгляд — печально-внимательный, с едва уловимой в тяжелых случаях и с откровенной, с требовательной надеждой в случаях более легких. А тут она вдруг заметила, как их все-таки много! И две трети их уйдут из клиники, неся в себе то, с чем сюда пришли. «Сколько голубых лиц, сколько учащенного дыхания, боже мой!» — подумала она.
Погруженный в свои раздумья подполковник не видел, как открылась дверь. Его заставил очнуться молодой вибрирующий голос капитана:
— Я напишу вам?
Стихи она помнила отрывочно, по строке. И, припоминая, она тихо проговорила вслух:
— А это далеко?
— Чует сердце, товарищ генерал, сегодня будет жаркая ночь.
— Это отец виноват, что я такой получился. Пьяный он всегда. Не просыхает…
В углу стоял деревянный постамент в две или три ступени, и на нем уже сидела, как говорила Нелька, «натура» — белокурый парень в плавках. Он был не высок и не строен, но в его фигуре Ольга почувствовала какую-то ладность, собранность, и он совсем не был похож на Кулика или на кого-нибудь другого из тех, кому ей приходилось делать перевязки. Лицо у парня — почти черное, скуластое, с неестественно голубыми глазами, словно морем подсиненными. Он не то улыбался, не то хмурился, обводя взглядом толпу. И вдруг сказал:
А сказав, понял: там, в лётном домике в третьей зоне, слышат его голос. И на магнитной ленте теперь легли его слова. И эти слова теперь с ним на всю жизнь.
Барышев положил руки на рогатый штурвал, похожий на велосипедный руль, только поставленный торчком.
— Я сейчас приеду. Через пятнадцать минут.
Первый секретарь сидел с водителем. Он коротко улыбнулся Алексею Ивановичу и хорошим мужским с хрипотцой голосом сказал:
И только уже поднявшись наверх, она пришла в себя.
— Давление? — спросил он.
