И Мария Сергеевна смертельно, до тоски, до одиночества жалела, что не может позвать их к себе, — не надо им мотаться в гостинице, чужой и казенной, пусть бы пришли к ней, пусть бы в ее доме стало шумно и суетно, пусть бы она сама распределяла их на ночлег, готовила ужин, пусть бы они накурили в ее доме… Она сама не знала, почему ей этого хочется. И она могла их позвать. Но она знала, что вот-вот приедет Волков, может быть, он будет не один, а с Алексеем Семеновичем. И этим офицерам будет неловко и трудно. Да они и сами не поедут.
Чай пили из эмалированных кружек на длинном дощатом столе, накрыв его для этого каким-то техническим плакатом, и сахар в кусках лежал здесь прямо на плакате, и хлеб был нарезан крупно, щедро, и масло в восковой бумаге колкое, только с мороза.
— Займитесь-ка им.
И тут же понял: Арефьев.
Мария Сергеевна провела Курашеву наверх, а сама побежала вниз, на кухню. Ей почти незнакомо было это хозяйство, она не знала, где что лежит, где соль, где масло и есть ли что-нибудь такое, из чего можно было приготовить еду. Вошла Поля, встала у порога, сложив руки под грудью, грустно смотрела, как Мария Сергеевна суетится, суется в шкафчики и банки. Потом сказала:
— Ну, кто же — ребята наши. Из спортшколы и вообще.
— У вас есть еще что-нибудь? Нет, нет, я знаю, конечно, есть. Но тут, в мастерской, у вас есть еще что-нибудь?
— Нет. Не беспокойся. Да Иванов и не даст мне крепкого…
Через несколько мгновений вышла женщина, тоже маленькая и тихая, в халатике, гладко зачесанная, с бледным, невыразительным лицом, и, только увидев ее глаза, профессор понял, что Коля похож на мать — те же огромные, спокойные голубые глаза.
— Вот, — повторил он. — Я кое-что уточнял… Итог подводил. Мне пора уже итог-то подводить. Семьдесят мне. Две войны за плечами, два восстановления… А это — вам.
— Баб у нас не принято обижать. Ни своих, ни чужих.
Генерал Волков часто бывал на аэродромах, но этот аэродром — один из самых северных в округе — волновал его как-то особенно. И воспоминания, и то, что происходило сейчас, и разговор Поплавского с Курашевым переплетались в его сознании, и были секунды, когда он как-то очень реально ощущал себя молодым. Это было странно: он вспоминал и ощущал себя молодым не в прошлом, а именно сейчас…
Когда она уже сидела в кабине грузовика, Александр сказал:
Наталья ничего не ответила. Она немного постояла, потом медленно вернулась к столу и молча села рядом — стол был большой, овальный, за ним собирались Волковы и гости, когда они были. И стулья, обитые темно-красным нейлоном, стояли просторно и всегда на одном и том же месте.
И вдруг почувствовал, что может говорить: в горле было прохладно и мягко, и язык сделался невесомым и послушным. Но он понимал, что в любой момент силы его иссякнут, и договорил медленно, подбирая легкие, удобные для произношения короткие слова.
Санитарочка, затянутая, словно ликерная рюмочка, в белый халатик, принесла чай и ушла.
«Ну, — усмехнулся Волков, — Артемьев будет доволен».
— Я обязательно закончу университет, — мягко сказала Светлана. — Обязательно, и я очень ясно понимаю, бабушка, что я должна это сделать. Тут счастливое совпадение: и я сама очень хочу его закончить. И хочу поехать работать, как ты когда-то…
К встрече Меньшенина все было готово. И номер «люкс» в гостинице «Дальняя» — самой богатой, хотя и несколько старомодной, и время расписали по часам, и маршруты. Договорились о поездке на рыбалку, и снасти были подготовлены, и заказан на сегодня хороший ужин, предупреждены шоферы, в какие часы дежурить и как сменяться, выделена машина.
Мать отстранила Светлану и, держа ее за плечи, поглядела прямо в лицо.
— Значит, хорошо, — отозвался Курашев и замолчал.
— Давайте, ребята…
— Ты не совсем правильно меня понял… Я не только о ней…
И, не желая ни пугать его, ни настораживать, он сказал:
— Вас понял, «Дракон», — глухо, без эмоций отозвался Поплавский.
Нелька постояла мгновение перед холстом, потом легла на тахту, закрыла глаза. Через несколько минут она открыла их и словно впервые увидела свою работу. «Все, — подумала она. — Все. Я ее все-таки написала».
— Да… — вдруг тихо протянул он. — Вот так… — Это он сказал про себя.
— Ничего, — сказал врач, — но…
— Трудно ему. И вам будет трудно. Но больше нельзя было ждать, — сказал он.
Барышев слушал его, поддакивал, а сам думал о том, что с каждой новой минутой полета все дальше, все невозвратимей уходит пустыня — словно большой, но законченный кусок жизни, а впереди ждет его что-то новое, большое, и что это новое начнется буквально через несколько часов.
— Сейчас ты все увидишь, капитан. Мы пойдем шестым маршрутом. Над океаном облачность ноль. У нас здесь говорят: «Видимость миллион на миллион».
Когда он ушел, она так и осталась сидеть на стуле посередине комнаты. Взревел мотоцикл, лязгнула пустая коляска. Потом он дал обороты двигателю, уже не боясь, что потревожит соседей.
Полковник говорил однотонно, с расстановкой, точно говорил про себя:
Это он сказал Сашку, который принялся ковырять что-то на берегу у самого уреза воды.
