Вот в таком состоянии она появилась на пороге гостиной. И, застав мужчин (отца и маршала) и Марию Сергеевну так же пьющих кофе и ведущих неторопливую беседу, почти со слезами произнесла:
Они вместе подошли к группе летчиков, стоявших у бетонной полосы. Одетые для полетов, кое-кто уже в спасательных жилетах поверх комбинезонов и куртках, они были в фуражках, и только один — в шлемофоне. Летчики молча курили. Скоро появился из тьмы и сам истребитель.
Она мучительно и яростно думала, что отомстит. Отомстит. «Подумаешь, Евгений Онегин!» Но не складывалась в ее воображении картина мести. Чем? Как? Сказать отцу? Что сказать? Только краешком сознания она предположила, что вот возьмет и скажет отцу, что он ее обидел. Что… И тут задохнулась от ужаса перед самой собой — до чего докатилась. И от беспомощности и любви своей — ей так казалось — и ненависти она растерялась. И перестала плакать. Машина шла по хорошо освещенным улицам, и в кабине было светло, и она обернула к солдату свое растерянное, потрясенное и уже без обычного выражения превосходства лицо. Володька покосился на нее. Ему стало совсем горько и душно. А сказать ей он так ничего и не мог, только на мгновенье подумалось ему, что жизнь-то еще лишь начинается — и у нее, и у него. И что если все, что произошло с ними обоими, не «просто с мо́ста» — то все может быть…
Почти два часа Алексей Иванович, а также Валеев и Зимин, и сосед Штокова по квартире, артист в пальто поверх майки, стояли на лестничной площадке, курили и почти не разговаривали. Лишь около шести утра Жоглов нашел в себе силы вновь пройти в квартиру. Жене Штокова, Софье, было плохо, у нее сидели соседки.
— Знаете, профессор, — сказала она. — Сначала я боялась вас. Потом уважала и восхищалась. А теперь… Теперь мне даже не хочется думать, что вам надо уезжать… С вас, с работы с вами, у меня началась какая-то совсем иная жизнь. Я и себя увидела со стороны, и своих ребят… Да и все вокруг. И мне почему-то совсем не стыдно говорить вам все это. Я поверила в свои руки, в то, что правильно выбрала себе путь в жизни… Вы даже не представляете себе, как трудно мне это было понять…
Когда они с Поплавским остались одни, Волков снял фуражку и положил ее на стекло, козырек ее мягко клацнул.
— Полез бы… Ты бы обязательно полез…
Меньшенин выключил экран. Одну за другой — но неторопливо — выкурил две папиросы, разглядывая волокна дыма. Потом пошел в ординаторскую:
Светлана с любопытством посмотрела на нее.
По данным станций можно было судить, что цель идет с подобной скоростью. Машина шла с юга, пересекая океан, И если мысленно продолжить линию ее полета, то эта линия пройдет точно над ним, Поплавский, может быть, как раз над КП, где он сейчас находился.
Кулик не шел на перевязку, когда не было Ольги, и заставить его было невозможно.
Ни одним жестом Наталья не отметила присутствие Стеши, но это не вернуло Стешу к прошлому. Она спокойно и чуть насмешливо глядела на младшую Волкову. И Наталья вдруг дрогнула — она ответила Стеше взглядом чуть растерянным, чуть обиженным.
— Кого вы имеете в виду, коллега?
Внизу, проснувшись, тяжело, по-старчески закашлял маршал.
А теперь он стоял почти рядом — тревожащий, неожиданно нужный, необходимый, горький. Она медленно пошла к нему через вестибюль, а он стоял, прислонясь спиной к колонне, и ждал.
— Ты и так не стара, мама. Ты же знаешь это.
Маршал говорил о сыне Татьяны — дочери своей от первой жены, с которой маршал расстался в сорок четвертом году. Волков знал это.
И опять он замолчал на некоторое время, потом сказал:
— Нет, вы не должны так уехать. Все, что вы говорили мне, надо сказать им, таким, как Климников. Они должны знать. А потом мы вас проводим. Мы ведь никогда здесь еще не говорили так. А надо, надо же!
— А вы найдите.
Вслед за этим он поднялся, невольно поднялись и пропагандисты. Жоглов прошел в тишине через весь кабинет, помедлил на пороге, хотел сказать, что совещание прерывается, что он соберет всех потом, но только махнул рукой и вышел.
— Добрая половина! А? Я думала, Витька ее прикончил. А она — вот она, голубушка… Ты довольна?
С грустной и тревожной радостью возвращалась Мария Сергеевна к себе.
Арефьев и сам думал так. Когда Меньшенин высказал все это, Арефьев ответил, что он имеет это в виду. Но пока это сложно. Местные условия, глухомань, так сказать. Бюджетом не предусмотрены ассигнования. Хорошо, что принято решение строить торакальную клинику. Вот тогда…
— Ну ладно, дай мне провожатого, а сам сиди здесь.
Аннушка прикрыла глаза и отрицательно покачала головой.
Зимин не договорил. Да и что он мог сказать чужому, в сущности, человеку? Что дружили они с Климниковым какой-то странною дружбой — дома, по ночам. Что, бывало, увидев поздно ночью свет на пятом этаже в комнате Зимина, когда возвращался из поездки или с затянувшегося собрания, Климников поднимался к нему, стучал резко и отрывисто. Зимин по стуку узнавал его. Потом входил и садился в кресло напротив.
— Прямо сейчас? — спросила она.
— Я врач, ребята, — тихо и просто сказал Меньшенин.
