О том, что два летчика болтаются в море на своих оранжевых лодках, знало уже немалое число людей и в штабе округа, и в Москве. Высокие инстанции интересовал «А-3-Д». Где он, как все получилось и можно ли поднять его со дна? Вопросы, посыпавшиеся главным образом на Волкова, были такими, словно «А-3-Д» потерпел вынужденную катастрофу не только что, а уже порядочное время. Может быть, будь Волков там, наверху, и он вел бы себя точно так же: спасение своих летчиков — дело здешних командиров, а «А-3-Д» — это уже масштаб международный. Если правительство страны, пославшей нарушителя границы, еще не заговорило, то оно несомненно попытается вывернуться из трудного положения, создать свою, лживую версию происшедшего на границе инцидента, и у людей, которым придется вести диалог, должно быть ясное представление о случившемся и уверенность в том, что случилось все именно так, а не иначе.
— Почему бы и нет?
Но самые полные, хоть и утомительные дни были тогда, когда в реанимационной дежурила Людмила. Они уже обо всем переговорили за время, прожитое вместе… Они не разговаривали почти и в клинике. Но одно сознание, что Людка здесь, что вот-вот она выберет свободную минутку и придет к Ольге или сама позовет ее к себе, придавали Ольге уверенность. И все в руках ее пело. Она успевала побывать и на перевязках, и в детской, и убрать там, и переделать еще массу дел, сама не замечая этого, к тому моменту, — а он наступал обычно часам к трем, — когда освобождалась Людмила; врачи к этому времени, если день был не операционный, собирались в ординаторской, и сюда, в реанимационную, они приходили теперь уже только по вызову.
— Командир, — сказал оператор по СПУ. — Чаркесс вызывает.
— Ты виделась с отцом?
Они выпили по глотку и долго молчали.
Шофер довез Жоглова точно до места, где брал его днем. Алексей Иванович в мягком свете автомобиля пожал руки секретаря и директора завода, постоял, пока «Чайка» не унесла свои красные подфарники за поворот, и пошел домой. Он лишь потом сообразил, что секретарь, видимо, не случайно высадил его первым, хотя дом директора завода они уже проехали. Должно быть, хотел поговорить о чем-то с директором.
Они шли и молчали, как будто ничего не произошло за последние несколько часов. Однако это было не так. О ЧП не говорили, а то, что Поплавский хотел сказать генералу накануне, стало Волкову понятным само собой. И Волков и Поплавский чувствовали это. Потом Волков быстро глянул на Поплавского, под низко надвинутой фуражкой черт его лица нельзя было разглядеть, и поэтому оно казалось замкнутым.
— Но ведь это невозможно, Нелька. Это же добровольная тюрьма.
Курашев перемахнул через верхний брус саней и побежал в сторону, к ближней елке. Он проваливался сначала по колени, а затем глубже — почти по пояс. Сердце у него билось громко, он задыхался от бега и от того еще, что кругом был забытый уже им, а теперь вновь обретенный, снег, от того, что сзади пофыркивали, переступали ногами, тускло позванивали сбруей кони и в санях сидела женщина с серыми глазами, с тонким запахом волос, с дыханием чистым и спокойным. И он задыхался еще от чего-то, чему не знал названия. Сейчас, вспомнив это свое состояние, Курашев как-то отчетливо и спокойно понял: это было чувство родины.
— Проводил, значит, — тихо отозвался Жоглов. И Варфоломеев, научившийся за многие годы работы с начальством понимать все, повел машину медленно, вокруг, точно давая своему пассажиру время прийти в себя.
Ну что, казалось бы, особенного сказал Климников ему? Почти ничего. Но весь его вид, голос, глаза и даже то, что он полусидел на постели почти раздетый, все говорило Арефьеву много. Он вдруг подумал, что, поменяйся они местами, Климников видел бы в нем не больного и умирающего, а человека — до последней секунды. Арефьев еще думал и о том, что Климников отлично понял его, Арефьева, и это было самым тяжелым.
— Нет-нет, Поля, ради бога.
— Неужели я никогда не поправлюсь?..
— Да, — сказал он. — Художники — трудный народ…
Генерал не поверил, но доискиваться не стал. Собственно, при первом упоминании имени старшей дочери сердце его тревожно замерло. И он теперь все больше утверждался в том, что если дома что-то случилось, то лишь связанное с Ольгой. И тревога его укрепилась еще и от странности в поведении Марии. Все было и то же, и не то. Она словно сквозь пальцы уходила, оставляя неосязаемое — блеск глаз, грусть, совсем иную, чем та, которую он знал в ней. Эта грусть, таившаяся в углах ее милого рта, залегла, словно навсегда, серьезно светлая, какая-то неторопливая. Сейчас она медленно шла впереди рядом с маршалом. И Волкову казалось, что и походка ее изменилась за те дни, когда он улетал. Ему делалось обиднее и обиднее. Но он сдержал себя. Да и ум его, и сердце пока еще не освободились от пережитого настолько, чтобы было место для сегодняшнего.
Раечка говорила, поджимая красивые пухлые губки.
— Что это так пахнет?
