В родной деревне парню не светило ничего. Три старших брата, две сестры, которым потребуется приданое – не кот чихнул. В лучшем случае смог бы устроиться учеником к какому-нибудь кожевеннику или плотнику, чтобы через десять лет получить право вступить в гильдию. Грамотный? Отец заплатил учителям, которые вколотили в пустую башку умения писать и считать? Даже какие-то ахебры с гаметиями учил? Плевать. Все места, где они нужны, уже заняты, а чтобы мять кожи да забивать гвозди, это все лишнее.
При том, жизнь ученика мало чем отличается от жизни раба. Те же побои по делу и просто так, по велению широкой хозяйской души, тот же голод.
Хорошо, что прежде чем идти продаваться, считай, в рабство, мальчишка решил на последние деньги сытно поесть в припортовом трактире. Там-то услышал разговор моряков, сетовавших на неумение читать. Мол, могли бы складывать слова, глядишь, и стали бы боцманами. А так только по вантам лазить и годны.
Подсел за их столик, поспрашивал. Наврали ему, как потом выяснилось, с три короба, но в главном не обманули – на море выбиться в люди может и простой крестьянин, если грамотен и смышлен. Ну и если повезет не утонуть и не сверзиться с мачты, как без этого. Но кто в двенадцать лет сомневается в своей счастливой звезде!
М-да… Тогда зоркого парня частенько посылали в воронье гнездо, высматривать чужие корабли, маяки да рифы, которые далеко не все нанесены на морские карты. Страшно было, особенно по первости, до дрожи в коленках. Потом привык и даже теперь вот вспомнил с улыбкой.
Но это так, мысли. А вокруг привычный топот тяжелых матросских башмаков, крики боцманов, команды капитана. Все правильно и привычно. Одно отличие – сегодня он пассажир, главная обязанность которого не мешать и не путаться под ногами.
Каравелла плавно, словно нехотя, повернула, встав в бейдевинд, ощутимо наклонившись на левый борт, пошла вдоль берега, пока на траверзе не показались мачты. Вначале – только мачты, и только потом, когда корабль подошел ближе к берегу, сквозь пелену падавшего вперемешку со снегом дождя показались корпуса кораблей, а там и очертания порта и расположившегося за ним Доблина.
Именно Доблина, как привыкли называть его кельты, а вовсе не Дублина. Дублин, а чаще и вовсе Даблин… господи, вот любят островитяне коверкать красивые имена. Но куда деваться, сейчас они хозяева в древней Гибернии. Населяющие ее кельты? Это так, неприятный, но неизбежный фактор, одно слово – аборигены, вроде надоедливых индийских макак.
– Якоря приготовить к отдаче!
Ну вот и славно, добрались наконец. Теперь дождаться прибытия чиновников, и можно отправляться домой. Где они? А, вон там шлюпочный парус, не к нам ли господа направляются?
Господа долго себя ждать не заставили – на борт поднялись трое, словно злыдни, вышедшие из кельтской сказки. Один длинный и худой, другой – среднего роста толстяк и еще один – коротышка, едва достававший длинному до плеча. Все трое в черных плащах, покрывающих черные сюртуки и панталоны, черных островерхих шляпах. И взгляды у всех одинаковые – холодные и равнодушные.
Пока толстяк работал с судовыми документами, а коротышка осматривал трюм, длинный проверял документы экипажа и пассажиров. Брал бумаги, долго изучал, прищурив правый глаз, словно желал прожечь их взглядом, потом скрипучим голосом осведомлялся о цели визита. У простых моряков-то. Действительно, зачем они по морям скитаются?
Но абсурд вопросов чиновника не смущал абсолютно. Вот и приходилось отвечать, что прибыл моряк Тиль или Поль, а то и вовсе какой-нибудь Ахмет, с целью заработать деньжат за рейс, да и потратить их в портовом кабаке.
В общем-то, процедура обычная, если бы не один вопрос.
– Вероисповедание?
– Реформист.
– Добро пожаловать. Желаю приятного времяпрепровождения.
– Вероисповедание?
– Римская церковь.
– За пределы порта – ни шагу. Если захотите выйти в город – заплатите десять шиллингов на содержание правильных храмов. За пропаганду ереси, пусть даже в кабаке и спьяну, виселица.
– Вероисповедание?
– Последователь Великого пророка.
– Слышал, что еретику говорилось?
– Да.
– Смотри у меня, – продемонстрирован костлявый кулак. – И чтобы из порта – ни шагу.
– А теперь попрошу ваши документы, – очередь наконец дошла и до Линча. – Откуда прибыть изволили?
Вежливо, надо отметить. Наметанный глаз оценил стоимость одежды недавно испеченного шкипера.
– Так. Та-ак. Так, значит. Пэдди? – сказал, словно плюнул.
– Tá.
– Не сметь! – голос чиновника сорвался на визг. – Не сметь говорить со мной на обезьяньей абракадабре! Слава Спасителю, эта тарабарщина в Дублине запрещена! Передвигаться – только пешком. Говорить только на языке империи. Молиться – запрещено, петь и танцевать – запрещено, возражать – запрещено, жаловаться – запрещено. Все запрещено! Разрешается только сдохнуть, и чем скорее, тем лучше. Понял меня, животное? Два фунта за въезд в Гибернию. И еще полфунта за то, что в церковь ходить не будешь.
Вот это да! От неожиданности даже оскорбленным себя не почувствовал. Вот это порядки на родной земле.
