Утром все повторилось. Тот же капрал разбудил, заставил вынести ведро. На то, что арестант был пьян, одеял у него стало больше, а под лежанкой темнел какой-то мешок, внимания не обратил, причем достаточно демонстративно.
Назавтра — то же. Шон принес еду и выпивку, капрал утром ничего не захотел замечать. И на следующий день, и потом. Попытки Линча выяснить хоть что-то о возможности спасения ни к чему не приводили, Шон лишь бубнил что-то о том, что Пэдди надо верить, вот как он верит.
Пока как-то днем за окном не зажужжали пилы и не застучали молотки. А вечером в камеру не вошел какой-то разряженный хлыщ и, разя перегаром, заплетающимся языком сообщил, что суд состоится завтра, а приговор приведут в исполнение сразу, можно сказать — немедленно. Прямо в городе, на ближайшей площади, при всем честном народе. Чтобы, стало быть, грязные кельты твердо знали, кто в Гибернии хозяин.
Вот так и настала последняя в жизни ночь.
Холодная и сырая, от которой, впрочем, неплохо защищали два одеяла, одно из которых навеки провоняло дерьмом и блевотиной прежних арестантов. Так что завтра его не станет, а эта тряпка останется ждать следующих арестантов, чтобы также проводить их в последний путь своими ароматами.
Она и воняет-то так потому, что корежило здесь предшественников Линча в такие вот ночи по-всякому. Страх, ужас смертный, он такой, от него и рвет, и проносит даже крепких людей. Линч знает, видел. Как в жестоких боях, когда корабли палили друг в друга в упор, с дистанции пистолетного выстрела, канониры продолжали заряжать и наводить. Нередко штаны у моряков и намокали, и воняли, но люди продолжали драться.
И никто потом не улыбался, когда они, измученные, обожженные и окровавленные, тратили последние силы на стирку.
Линч с ногами уселся на лежанку, укутался одеялами, прислонился спиной к стене, уставившись в окно, где сквозь прутья решетки ярко сияли звезды знакомых созвездий. Ну да, Лебедь. Вон он, раскинул свои крылья, несется сквозь века, равнодушно взирая с высоты на копошащихся внизу жалких людишек.
Эй, птица звездная, возьми, унеси отсюда! И сбрось где-нибудь в океане, где и положено заканчивать свои дни моряку.
Не слышит. Никто не слышит. И эти, которые в Амстердаме назначили капитаном, тоже не слышат.
Интересно, а если бы знали, что вот прямо завтра вздернут их капитана «за шею, пока не умрет»? Помогли бы? Черта с два, у них таких Линчей полно в запасе, всегда готова замена. Так зачем деньги тратить?
А он на них зачем горбатился? Задыхался в тропиках, замерзал у льдов Гренландии, прощался с жизнью в безумных штормах сороковых широт. За деньги? Сильно они сейчас важны, помогли хоть чем-то? Ведь все бы отдал, чтобы пожить еще. Так стоило оно того?
Важнее, гораздо, несоизмеримо важнее оказалось, что есть брат, который просто вовремя принес одеяло. И второй, что бьется сейчас, наверняка изо всех сил бьется, чтобы совершить чудо, спасти обреченного.
Не выйдет, это ясно, но Пэдди сделает все, что сможет. И даже немножко больше.
Он всегда был таким.
Вспомнилось, как много лет назад, совсем мальчишкой решил забраться по отвесной прибрежной скале. Перед Ноной красовался, точно. Она тогда тощая была, долговязая, мечта мальчишки. Лез хорошо, ловко, уверенно, пока не добрался до выступа, встав на который понял, что все. Вверх пути нет, а вниз… глянул: мамочка, да по такой крутизне живым ни за что не спуститься. А признаться, что страшно, язык не поворачивается. Девчонке-то.
Хорошо, Нонка сообразила, сбегала к Пэдди, тот пришел с веревкой, сбросил с обрыва конец, сказал обвязаться, а как только начал вытягивать брата, под ним самим почва поехала, вниз заскользила, так он…
Воспоминания прервала открывшаяся дверь. Вошел тот же капрал, за которым в сером утреннем свете угадывались силуэты солдат.
— Вставай, выходи, ведро оставь, его без тебя уберут. Лицом к стене, руки за спину.
Кто-то связал руки веревкой. Плотно, так чтобы не пошевелить.
— Вперед.
Прошли через двор, вошли в подъезд двухэтажного здания, охранявшийся парой вооруженных солдат.
— Направо. Прямо. Налево, вверх по лестнице. Налево. Направо. Вперед.
Линча ввели в освещенную факелами большую комнату, в противоположном конце которой стоял длинный стол. За столом сидели трое хорошо одетых людей с офицерскими нашивками. Лейтенант, капитан и майор. Все трое отчаянно зевали.
Света факелов, лишь слегка дополненного расплескавшейся за окном серостью, по-видимому, не хватало, поэтому перед майором, подслеповато склонившимся к лежащим перед ним бумагами, горела масляная, отчаянно чадящая лампа.
Капрал за шиворот подвел арестанта вперед, остановил, не дойдя трех шагов до стола.
— Обвиняемый Линч доставлен!
Толстый майор поднял взгляд и шумно вдохнул, словно принюхиваясь, отчего зашевелились крылья мясистого носа.
— Так, — проговорил, словно прокаркал, скрипучим голосом. — Кто это у нас? Ах да, Эймон Линч, убивший двоих солдат его императорского величества. Желаете что-то сказать?
Шанс оправдаться?
— Я не хотел, была драка, они сами на меня напали, я лишь защищался. Все в таверне это видели!
Если бы.
