– Так. Узнаю ли я сегодня ваше настоящее имя или буду по-прежнему принимать у себя незнакомца, который прячется под нелепым псевдонимом?
Вешатель мне даже «простите» не давал сказать. Но я так распалился, отчаялся и разозлился, что все равно бухнул: «Простите!» – но так громко, что это прозвучало ужасно грубо.
– Ваше элегантное извинение не отвечает на мой вопрос.
– Джейсон Тейлор, – пробормотал я, и мне захотелось плакать.
– Джей-что? Произносите четко! Мои уши так же стары, как я сама! У меня нет спрятанных микрофонов, которые собирали бы каждое слово!
Я ненавидел свое имя.
– Джейсон Тейлор.
Оно безвкусное, как жеваные магазинные чеки.
– Если вас зовут Адольф Гроб или Пий Шваброцефал, я постигаю. Но зачем прятать «Джейсона Тейлора» за недоступным символистом и латиноамериканским революционером?
Наверно, у меня на лице было написано: «А?!»
– Элиот! Т. С.! Боливар! Симон!
– Мне показалось, что «Элиот Боливар» звучит… поэтичнее.
– Что может быть поэтичнее имени Джейсон? Это Язон – герой эллинских мифов! Кто обосновал европейскую литературу, если не древние греки? Уж точно не кружок грабителей могил с Элиотом во главе! А кто есть поэт, если не портной, сшивающий слова?[14] Поэты и портные соединяют то, что никто другой соединить не в силах. Поэты и портные прячут свое мастерство в своем мастерстве. Нет, я не принимаю вашего ответа. Я полагаю, истина заключается в том, что вы используете псевдоним, так как поэзия для вас – постыдная тайна. Я права?
– Постыдная – не совсем точное слово.
– А какое же слово – совсем точное?
– Писать стихи – это… – я шарил глазами по солярию, но у мадам Кроммелинк взгляд как захватный луч, – это… вроде как… для голубых.
– Для голубых? Голубое небо?
Безнадежно.
– Стихи пишут… только ботаны и лохи.
– Так вы один из этих… ботанов?
– Нет.
– Значит, вы один из лохов, хоть я и не знаю, кто они такие?
– Нет!
– Тогда ваша логика мне совершенно непонятна.
– Если у человека отец – знаменитый композитор, а мать – аристократка, ему позволено гораздо больше, чем тому, кто учится в государственной школе и у кого папа работает в компании розничной торговли. В частности, писать стихи.
– Ага! Истина! Вы боитесь, что волосатые варвары не примут вас в племя, если вы пишете стихи.
– Да, более или менее.
– Так более? Или менее? Какое слово – совсем точное?
(Вот же прицепилась.)
– Это верно. Именно так и есть.
– И вы желаете стать волосатым варваром?
– Я мальчик. Мне тринадцать лет. Вы сами сказали, что тринадцать лет – мучительный возраст, и это правда. Если ты не такой, как все, твоя жизнь становится адом. Так случилось с Флойдом Чейсли и Бестом Руссо.
– Вот теперь вы заговорили как настоящий поэт.
– Я ничего не понимаю, когда вы такое говорите!
(Мама бы отрезала: «Не смейте со мной разговаривать таким тоном!»)
– Я хочу сказать, – вид у мадам Кроммелинк был почти довольный, – вы полностью стоите за своими словами.
– А это еще что значит?
– Вы сущностно правдивы.
– Кто угодно может говорить правду.
– О поверхностностях, Джейсон, да, это есть верно. О боли – нет, это не есть верно. Значит, вы хотите двойную жизнь. Один Джейсон Тейлор, который ищет успеха у волосатых варваров. Другой Джейсон Тейлор – это Элиот Боливар, который ищет успеха в литературном мире.
– И это так уж невозможно?
– Если вы желаете быть версификатором, – она водоворотнула вино в бокале, – весьма возможно. Если вы подлинный художник, – она пошвыркала вином во рту, – абсолютно никогда. Если вы не правдивы перед миром в том, кто и что вы есть, ваше искусство будет вонять фальшами.
Я не нашел ответа.
– И никто не знает о ваших стихах? Учитель? Доверенное лицо?
– Если сказать по правде, только вы.
Глаза мадам Кроммелинк иногда блестят по-особенному. Это не имеет ничего общего с освещением.
– Вы прячете свою поэзию от любимого человека?
– Нет, – сказал я, – я, э… нет.
– Не прячете свою поэзию или у вас нет любимого человека?
– У меня нет девушки.
Она стремительно, как прихлопывают шахматные часы, спросила:
– Вы предпочитаете мальчиков?
Я до сих пор не могу поверить, что она такое сказала. (Нет, могу.)
– Я нормальный!
«Нормальный?» – переспросили ее пальцы, барабанящие по стопке приходских журналов.
– Ну, мне нравится одна девочка, – выпалил я, чтобы доказать свою нормальность. – Дон Мэдден. Но у нее уже есть бойфренд.
– Ого? А бойфренд Дон Мэдден, он поэт или варвар?
(Она явно наслаждалась тем, как вытянула из меня имя Дон Мэдден.)
– Росс Уилкокс козел, а не поэт. Но если вы хотите сказать, что я должен написать Дон Мэдден стихи, – никогда в жизни. Надо мной вся деревня будет смеяться.
– Безусловно, если вы сложите неоригинальные вирши из амуров и штампов, мисс Мэдден останется со своим «козлом», а вы справедливо заслужите смех. Но если стихи – красота и истина, ваша мисс Мэдден будет ценить ваши слова превыше денег, превыше дипломов. Даже когда будет стара, как я сейчас. Особенно когда будет стара, как я сейчас.
– Но, – я сменил тему, – ведь кучи людей искусства используют псевдонимы?
– Кто?
– Мм… – Мне пришли в голову только Клифф Ричард и Сид Вишес.
Зазвонил телефон.
