– Истинная поэзия – это истина. Истина непопулярна, и поэзия тоже непопулярна.
– Но… истина о чем?
– О! О жизни, о смерти, о сердце, о памяти, о времени, о кошках, о страхе. О чем угодно.
Кажется, дворецкий тоже не спешил брать трубку.
– Истина – везде, как семена деревьев, и даже обман содержит зерна истины. Но глаз туманится рутиной, предрассудками, беспокойствами, сплетнями, хищничеством, страстями,
– Э… у вас телефон звонит.
– Я знаю, что телефон звонить! Он может убирать себя чертям! Я разговариваю с вами!
(Мои родители вбежали бы в горящую асбестовую шахту, если бы им кто-нибудь туда позвонил.)
– Неделю назад мы согласились, «Что есть красота?» – неотвечаемый вопрос, да? Сегодня – еще большая тайна. Если искусство правдиво, если искусство свободно от фальшей, оно
Я попытался это переварить.
(Звонящий наконец сдался.)
– Ваше лучшее стихотворение здесь, – она перелистала журналы, – это ваш «Вешатель». Оно содержит части истины о вашем дефекте речи, я права?
Привычный стыд ожег мне шею, но я кивнул.
В этот момент я понял: только в стихах я могу говорить то, что хочу.
– Разумеется, я права. Если бы это стихотворение было подписано «Джейсон Тейлор», а не «Элиот Боливар, к. н., ФБР, ГДР, Би-би-си», – она треснула кулаком по странице с «Вешателем», – истина будет величайшим позором в глазах волосатых варваров Лужка Черного Лебедя, да?
– Тогда мне останется только повеситься.
– Пфффф! Элиот Боливар, он пускай вешается. Вы, вы должны писать. Если вы по-прежнему боитесь публиковать под своим именем, лучше вовсе не публиковать. Но поэзия выносливей, чем вы думаете. Много лет я помогала в «Международной амнистии»…
(Джулия часто про них распинается.)
– Поэты выживали в лагерях, в карцерах, в пыточных камерах. Даже в этой унылой дыре на Ла-Манше живут и работают поэты… Хламсгит… нет, как же ее, у чертей, все время забываю… – Она постучала себя костяшками пальцев по лбу, чтобы вытряхнуть зацепившееся имя. – Рамсгит! Так что можете мне поверить. Государственные школы – значительно меньший ад.
– А эта музыка, которая играла, когда я вошел. Это ваш папа написал? Очень красивая. Я не знал, что бывает такая музыка.
– Это секстет Роберта Фробишера. Он был секретарем, помощником моего отца, когда отец стал слишком стар, слеп, слаб, чтобы держать перо.
– Я посмотрел статью про Вивиана Эйрса в энциклопедии «Британника» в школе.
– Да? И как же этот почтенный источник отдает должное моему отцу?
Статья была короткая, так что я выучил ее наизусть:
– «Британский композитор, родился в тысяча восемьсот семидесятом году в Йоркшире, умер в тысяча девятьсот тридцать втором году в Неербеке (Бельгия). Самые известные сочинения: „Вариации на тему матрешки“,
–
– Извините. «Завоевавший уважение европейских музыкальных критиков своего времени, Эйрс теперь почти забыт, и о нем упоминают лишь в сносках к музыке двадцатого века».
– И это всё?
Я думал, это ее впечатлит.
– Величественный панегирик. – Она произнесла это голосом выдохшимся, как стакан стоялой кока-колы.
– Но, должно быть, это круто, когда у тебя отец композитор.
Я неподвижно держал зажигалку с драконом, пока мадам Кроммелинк погружала кончик сигареты в пламя.
– Он создал великую несчастность для моей матери. – Она затянулась и выдохнула трепещущий листьями дымный саженец. – Даже сегодня простить трудно. В вашем возрасте я училась в школе в Брюгге и видела отца только по выходным. У него были его болезнь, его музыка, и мы не сообщались. После похорон я хотела задать ему одну тысячу вопросов. Слишком поздно. Старая история. Рядом с вашей головой – фотографический альбом. Да, этот. Передайте его.
Девушка, ровесница Джулии, сидела на пони под большим деревом – еще до той эпохи, когда изобрели цвет. На щеку падала вьющаяся прядь волос. Бедра сжимали бока пони.
– Боже, какая красивая, – подумал я вслух.
– Да. Что бы такое ни была красота, в те годы я владела ею. Или она мной.
– Вы? – Я, пораженный, сравнил мадам Кроммелинк с девушкой на фото. – Извините.
– Ваша привычка к этому слову вредит осанке. Нефертити была моим лучшим пони. Я вверила ее Дондтам – Дондты были друзья нашей семьи, – когда мы с Григуаром бежали в Швецию, семь, восемь лет после этой фотографии. Дондты погибли в сорок втором году, во время фашистской оккупации. Вы полагаете, они были в Сопротивлении? Нет, это все спортивный автомобиль Морти Дондта. Тормоза отказали, бум. Судьбы Нефертити я не знаю. Клей, колбаса, бифштексы для черного рынка, для цыган, для офицеров СС, если быть реалистом. Этот снимок сделан в Неербеке в двадцать девятом, тридцатом году… За этим деревом – шато Зедельгем. Дом моего предка.
– Он все еще принадлежит вам?
