– Нет, он базируется в Южном Кенсингтоне. Хочешь, я ему позвоню?
– А можно? У меня есть двадцать восемь фунтов семьдесят пять пенсов.
– Не раскрывай всех карт сразу, детка. Дай-ка я попробую найти его номер в этом борделе, который Джайлс именует кабинетом…
– Алло, Джок? Это Розамунда. Угу. Нет… нет, я тут играю в магазин. Джайлс упорхнул на свежий труп. Умерла какая-то герцогиня с большой загородной усадьбой. Или графиня. Или светлейшество. Я в них не разбираюсь – там, откуда я родом, королев сроду не водилось… во всяком случае таких, которые одеваются, как будто их приговорили носить все модное… Что такое? Нет, Джайлс мне сказал, такое старинное название, где-то в Котсуолдах, типично английское… Брайдсхед – нет, это телесериал, правда? Прямо на языке вертится – Гульфик-на-Болоте, что-то такое… Да нет, Джок, я бы тебе обязательно сказала, только вот… Что? Да-да, я знаю, между вами нет секретов… Угу, Джайлс тебя тоже любит истинно братской любовью. Послушай, Джок. У меня тут в лавке молодой человек… Да-да, очень смешно, неудивительно, что лондонские старые пердуны тебя обожают… Этот молодой человек ищет «Омегу Симастер», – она кинула взгляд на меня, и я одними губами произнес «Де Вилль», – «Де Вилль»… Угу. Ты знаешь такую модель?
Пауза, преисполняющая надежд.
– В самом деле?
За миг до победы уже знаешь, что победил.
– Перед тобой лежит? Как удачно, что я позвонила! Угу… как новенькие? О Джок, все лучше и лучше… Какое счастливое совпадение… Слушай, Джок, а в плане сиклей серебра… у нас тут бюджетная ситуация… угу… Да, Джок, я понимаю, если их перестали делать в пятидесятых, то теперь они редко попадаются, я понимаю… Да, я знаю, у тебя не благотворительное заведение… – Она ладонью изобразила неустанную трескотню сороки. – Если бы ты не плодился как кролик, стоит первой попавшейся крольчихе поманить тебя пушистым хвостиком, у тебя не было бы столько детей на волосок от голодной смерти. Назови мне самую низкую цену… Угу… Ну, я думаю, что… угу… Если он скажет, что да, я тебе перезвоню.
Телефонная трубка со щелчком легла на место.
– У него они есть? «Омега Симастер»?
– Угу. – Розамунда сочувственно поглядела на меня. – Если ты наскребешь восемьсот пятьдесят фунтов, он отправит тебе часы с курьером, как только банк проведет платеж по чеку.
– Еще манго, детка?
– Джейсон, я хочу прояснить для себя ситуацию. Ты разбил эти долбаные часы своего дедушки… совершенно случайно… в январе?
Я кивнул.
– И последние восемь месяцев бегал как ошпаренный, пытаясь найти замену?
Я кивнул.
– На деньги, какие доступны тринадцатилетнему мальчику?
Я кивнул.
– На велосипеде?
Я кивнул.
– А может, куда проще было бы просто сознаться? Мужественно перенести наказание и жить дальше?
– Родители меня убьют. Буквально.
– Да неужели? Убьют? Буквально? – Розамунда в картинном ужасе закрыла руками рот. – Убьют собственного сына? За какие-то поганые часы? Как же они ликвидировали твоих братьев и сестер, когда те что-нибудь ломали? Расчленяли их и спускали в сортир? А водопроводчики не жаловались, что кости засоряют сливную трубу?
– Ну конечно, они не буквально меня убьют, но сойдут с ума от злости. Это, ну, я этого боюсь больше всего на свете.
– Угу. И как долго они будут сходить с ума? Пока ты топчешь эту землю? Двадцать лет? Без права помилования?
– Ну, не так долго, конечно…
– Угу. Восемь месяцев?
– Несколько дней, это уж точно.
– Что? Несколько дней? Блин, Джейсон.
– Больше. Наверняка неделю. И потом всю жизнь будут мне это припоминать.
– Угу. А сколько недель ты рассчитываешь пробыть в сей смертной оболочке?
– Я не… – Вешатель перехватил «понимаю». – Я не уловил.
– Ну, сколько недель в году?
– Пятьдесят две.
– Угу. А сколько лет ты проживешь?
– Не знаю. Семьдесят.
– Семьдесят пять лет, если не сведешь себя прежде времени в могилу беспокойством. О’кей. Пятьдесят два умножим на семьдесят пять… – Она стала нажимать на кнопки калькулятора. – Три тысячи девятьсот недель. Так. Значит, больше всего на свете ты боишься, что мама и папа будут дуться на тебя в течение одной – или двух, или трех – из этих почти четырех тысяч недель.
Розамунда надула щеки и с силой выдохнула:
– Давай поменяемся? Самый большой страх твоей жизни – на любой из моих. Хочешь, возьми два. Нет, десять. Хоть целую тачку. Пожалуйста!
От низко летящего «торнадо» задрожали все стекла в Челтнеме.
– Вы не знаете моих родителей. – Голос прозвучал как у капризного ребенка.
– Вопрос в том, знаешь ли их ты.
– Конечно знаю. Мы живем в одном доме.
– О Джейсон, ты разбиваешь мне сердце. Ты, блин, совершенно разбиваешь мне сердце, блин.
