С. 260. Генри Дойл. <…> по отношению к идее субстанции: «Когда все тело сладкое и белое, движения белизны и сладости повторяются в разных местах и смешиваются…» – На наш взгляд, здесь не имеется в виду американский филолог и испанист Генри Граттан Дойл (1889–1964), как предположили комментаторы романа (НСС, 600; Œrc, 1603). Под этим именем, как отметил Д. Уайт в работе «Nabokov and His Books» (2017), Набоков вывел британского философа-неореалиста С. Александера (1859–1938), что становится ясно из приведенной цитаты, взятой из сборника лекций Александера «Пространство, время и божество» (1920). Цитата осталась нераспознанной комментаторами романа, хотя эту же книгу Набоков процитирует в «Аде», где Александер назван прямо (условное имя Генри Дойл, в котором могут быть зашифрованы Генри Джеймс и Артур Конан Дойл, увлекавшиеся спиритизмом, Набоков использовал, очевидно, с целью избежать сравнения цитируемого автора с отталкивающим персонажем романа «биодинамиком» д-ром Александером). В гл. 6 кн. II («Категории»), рассуждая о субстанции, Александер писал: «Различия между сладостью и белизной заключаются не только в том факте, что движения, соответствующие этим качествам, происходят внутри контура субстанции, но и в том, что эти движения происходят в разных местах. Свойства субстанции не взаимопроникают друг в друга. Можно только предположить, что они взаимопроникают, если рассматривать качества как ментальные творения или идеи, и, поскольку они являются таковыми, каким-то образом рассматривать их как находящиеся вне пространства или времени. Но, во всяком случае, движения, соответствующие качествам, отделены друг от друга и расположены по-разному. Они кажутся взаимопроникающими только потому, что не различаются нашим восприятием. Движение белизны (которая для нас и есть белый цвет), по нашему грубому восприятию, может находиться в том же месте, что и сладость; и мы можем сказать, что сахар весь белый и сладкий. Но два разных движения, если они не объединены в единое результирующее движение, не занимают в точности одного и того же места. Одно может происходить как бы в промежутках между другим и быть для нас неразличимым по локальности. Когда все тело сладкое и белое, движения белизны и сладости повторяются в разных местах и смешиваются, как синие и красные точки могут быть разнесены по странице, одна группа среди другой» (Alexander S. Space, Time and Deity. The Gifford Lectures at Glasgow. 1916–1918. L.: Macmillan and Co, 1927. Vol. I. P. 275. Пер. мой).
Б. Бойд отметил, что Набоков в поздние годы в одном из изданий своего романа изменил это место: слово «motion» (движение) исправил на более естественное «notion» (понятие). Это исправление Бойд учел в тексте романа, изданном под его редакцией (NaM, 308). Правка, однако, была вызвана ошибочным решением Набокова, что он пропустил опечатку, так как у С. Александера использован именно термин «motion», которому он посвятил пространное объяснение в предисловии к лекциям. Александер признавал субстанцией не материю, а движение. «Вещество мира, которым является Пространство-Время, – писал он, – я также описал как Движение, то есть чистое Движение, до того, как в нем возникла материя. Мне могут задать вопрос, чем же в таком случае является локальное движение или перемещение (locomotion), то, что мы знаем как движение материи? <…> Мой ответ заключается в том, что частицы материи это не точки, а сами по себе движения или группы движений (например, очень простой субстанцией была бы вспышка света), что нет никакой “вещи”, которая движется, а есть только определенные движения (покамест я лишь повторяю знаменитое высказывание г-на Бергсона об изменении), каковые движения на самом деле являют или конституируют вещь» (Alexander S. Space, Time and Deity. P. xi-xii. Пер. мой). В рукописи романа в этом месте (с. 234) написано верное слово «motion».
Последнее упоминание проблемы субстанции в романе возникает в конце гл. 17, где появляется столь же условный, как «Генри Дойл», безымянный «американский профессор философии, сухопарый седой человек с впалыми щеками, который проделал долгий путь из своей далекой страны, чтобы обсудить с Кругом иллюзорность субстанции». В этом месте философская проблематика соотнесена уже с художественным миром романа, сновидческая подоплека которого с неизбежностью подразумевает иллюзорность как самих предметов, так и всего происходящего. «Истинной» субстанцией должен был бы стать мир Автора, возникающий в самом конце книги как оппозиция иллюзорному миру романа, если бы не те осложнения, о которых мы подробно говорим в статье «Адамово яблоко».
