Ответа не последовало. Он подождал, то обращая лицо кверху, то поворачиваясь к Кругу, – на самом деле не глядя на Круга, – моргая и прислушиваясь.
«Мак!»
Ответа снова не последовало, и, еще немного подождав, Квист решил сам подняться наверх и взять то, что ему было нужно.
Круг осмотрел несколько жалких вещей на полке: старый заржавевший велосипедный звонок, бурую теннисную ракету, держатель перьевой ручки из слоновой кости с крошечным хрустальным глазком. Он поглядел в него, прикрыв один глаз; увидел киноварный закат и черный мост. Gruss aus Padukbad[78].
Напевая и подскакивая, Квист спустился вниз со связкой ключей в руке. Он выбрал самый блестящий из них и отпер потайную дверцу под лестницей. Молча указал на длинный проход. Вдоль тусклыми лампами освещенных стен тянулись коленчатые водопроводные трубы и висели старые афиши.
«Ну и ну, очень вам признателен», – сказал Круг.
Но Квист уже закрыл за ним дверь. Круг двинулся по проходу, пальто расстегнуто, руки в карманах брюк. Его тень сопровождала его, как чернокожий носильщик, несущий слишком много чемоданов.
Вскоре он дошел до другой двери, сделанной из грубо сколоченных досок. Он толкнул ее и оказался на заднем дворе собственного дома. Утром следующего дня он спустился вниз, чтобы осмотреть этот выход с точки зрения входа. Однако теперь он был искусно замаскирован, частично сливаясь с досками, прислоненными к дворовой стене, а частично – с дверью пролетарской уборной. Приставленный к его дому скорбного вида сыщик и нечто вроде шарманщика, сидя неподалеку на куче кирпичей, играли в железку; у их ног на усыпанной пеплом земле валялась грязная девятка пик, и, озаренный нетерпеливой мечтой, он отчетливо представил себе перрон и посмотрел на игральную карту и кусочки апельсиновой кожуры, оживлявшие угольную пыль между рельсами под пульмановским вагоном, который все еще ждал его в смеси лета и дыма, но через минуту уже должен был катить со станции прочь, далеко, далеко, в светлую мглу немыслимых Каролин. И, следуя за ним вдоль тонущих в сумраке болот, преданно вися в вечернем эфире, скользя по телеграфным проводам, столь же непорочный, как водяной знак на бумаге верже, и столь же мягко движущийся, как спутанный клубок клеток, поперечно плывущих в утомленных глазах, – лимонно-палевый двойник светильника, горящего над пассажиром, пустится в таинственное странствие по бирюзовому ландшафту в окне.
Три стула поставлены друг за другом. Идея та же.
«Что это?»
«Путеочиститель».
Путеочиститель изображался доской для игры в китайские шашки, прислоненной к ножкам первого стула. Последний стул представлял собой экскурсионный вагон, в котором пассажиры обозревают виды.
«Вот оно что. А теперь машинисту пора в постель».
«Поторопись, папочка! Садись же! Поезд отправляется!»
«Послушай, мой милый —»
«Ну
«Нет, мой милый – я тебе уже сказал».
«Но это только на одну минуту. Ах, папочка! Мариетта отказалась, ты отказался. Никто не хочет путешествовать со мной в моем суперпоезде».
«Не сейчас. Уже, правда, время —»
Ложиться спать, идти в школу – время спать, время обедать, время умываться, никогда не просто «время»; время вставать, время идти, время возвращаться домой; время гасить свет, время умирать.
Что за пытка, думал Круг, мыслитель, столь неистово любить маленькое созданье, каким-то таинственным образом (еще более таинственным для нас, чем для самых первых мудрецов в их бледно-оливковых рощах) сотворенное слиянием двух таинств, или, скорее, двух наборов из триллиона таинств каждый; образованное слиянием, которое в одно и то же время есть следствие выбора, и следствие случая, и следствие чистого волшебства; образованное таким образом и пущенное накапливать триллионы собственных тайн; а все вместе исполнено сознания, которое является единственной реальностью в мире и величайшей тайной из всех.
Он увидел Давида, ставшего на год-два старше и присевшего на пестро-ярлычный дорожный сундук у здания таможни на причале.
