Начав работать, он продолжал писать с несколько даже трогательным (если посмотреть со стороны) жаром. Да, он
«Давид спит?» – спросил он в форме какого-то лишенного интонации брюзжанья и не поворачивая головы, пока, склонившись, искал бренди в нижнем отделении буфета.
«Должно быть», – ответила она.
Он откупорил бутылку и вылил часть ее содержимого в зеленый бокал.
«Спасибо», – сказала она.
Он не мог не посмотреть на нее. Она, сидя за столом, штопала чулок, ее голая шея и лодыжки казались необычайно белыми на фоне черного платья и черных туфелек.
Она оторвала глаза от работы, склонив голову набок; на лбу появились мягкие морщины.
«Что скажете?» – спросила она.
«Никакого спиртного, – ответил он. – Рутбир, если хотите. Кажется, есть в холодильнике».
«Какой вы гадкий, – сказала она, опуская свои неряшливые ресницы и иначе скрещивая ноги. – Вы ужасный человек. Сегодня вечером я чувствую себя весьма».
«Весьма что?» – спросил он, хлопнув дверцей буфета.
«Просто весьма. Весьма во всех отношениях».
«Покойной ночи, – сказал он. – Не засиживайтесь допоздна».
«Можно я побуду у вас в комнате, пока вы пишете?»
«Разумеется, нет».
Он повернулся, чтобы уйти, но она позвала его обратно:
«Вы забыли самописку на буфете».
Застонав, он, со стаканом в руке, вернулся и взял перо.
«Когда я остаюсь одна, – сказала она, – я сижу и делаю вот так, как сверчок. Послушайте, пожалуйста».
«Послушать что?»
«А вы разве не слышите?»
Она сидела, приоткрыв губы, слегка двигая плотно скрещенными ляжками, издавая крохотный звук, мягкий, лабиальный, с чередующимся стрекотом, как будто потирая ладошки, которые, однако, лежали неподвижно.
«Стрекочу, как бедный одинокий сверчок», – сказала она.
«Я несколько глуховат», – заметил на это Круг и снова побрел к себе.
Он подумал, что ему следовало бы пойти посмотреть, уснул ли Давид. Ох, наверняка уснул, иначе он бы услышал отцовские шаги и позвал бы его. Кругу не хотелось снова проходить мимо открытой двери столовой, и потому он сказал себе, что Давид, верно, как раз засыпает и, вероятно, вторжение, каким бы благонамеренным оно ни было, его разбудит. Не вполне ясно, почему он предавался всем этим аскетическим ограничениям, когда с таким наслаждением мог бы избавиться от своего вполне естественного напряжения и неудобства с помощью этой пылкой puella[84] (за чей гибкий животик римляне помоложе, чем он, заплатили бы сирийским работорговцам не меньше двадцати тысяч денариев). Быть может, его удерживали какие-то острые сверхматримониальные угрызения совести или мрачная печаль всего происходящего. К сожалению, его писательский порыв внезапно угас, и он не знал, чем себя занять. Спать не хотелось, поскольку он выспался после ужина. Бренди только усилило чувство досады. Он был крупным грузным мужчиной густоволосого типа с несколько бетховенскими чертами лица. Он овдовел в ноябре. Он преподавал философию. Он обладал редкой мужской силой. Его звали Адам Круг.
Он перечитал написанное и вычеркнул ведьму на метле, после чего принялся ходить по комнате, засунув руки в карманы халата. Из-под кресла на него таращился грегуар. Урчал радиатор. Улица за плотными синими шторами была тиха. Мало-помалу его мысли вернулись в прежнее таинственное русло. Щелкунчик, раскалывавший одну полую секунду за другой, вновь набрел на секунду, обильную содержанием. Появление нового фантома сопровождалось неясным звуком, похожим на эхо далекой овации.
Ноготок поскреб, постучал.
«В чем дело? Что вам нужно?»
Ответа не последовало. Гладкая тишина. Затем отчетливо слышимая рябь. Затем снова тишина.
Он открыл дверь. Там стояла она в ночной рубашке. Медленный перемиг скрыл и вновь обнаружил странную пристальность ее темных матовых глаз. Под мышкой она держала подушку, а в руке будильник. Она глубоко вздохнула.
«Прошу, впустите меня, – сказала она, и ее маленькое белое личико с чем-то лемурьим в очерке умоляюще сморщилось. – Мне страшно, я просто не могу оставаться одна. Я чувствую, что скоро случится что-то ужасное. Можно я переночую здесь? Пожалуйста!»
Она на цыпочках пересекла комнату и с величайшей осторожностью поставила круглый будильник на ночной столик. В пронизывающем свете лампы за легкой тканью ее облачения проявился персиковый силуэт ее тела.
«Вы не против? – шепнула она. – Я свернусь клубочком, вы и не заметите».
