В эту минуту окно детской распахнулось (крайнее слева, четвертый этаж), и один из юнцов высунулся наружу, взывая о чем-то вопрошающим тоном. Порывистый ветер не давал разобрать искаженные слова, доносившиеся оттуда.
«Что?» – нетерпеливо сморщив носик, крикнула Линда.
«Углововглуву?» – спрашивал юнец из окна.
«Хорошо, – сказал Мак, ни к кому в частности не обращаясь. – Хорошо, – проворчал он. – Мы тебя слышим».
«Хорошо!» – сложив ладони рупором, крикнула Линда в сторону окна.
Второй юнец, порывисто двигаясь, промелькнул в пределах световой трапеции. Он шлепками останавливал Давида, который вскарабкался на стол в тщетной попытке добраться до окна. Светловолосая бледно-синяя фигурка исчезла. Круг, рыча и вырываясь, наполовину вывалился из автомобиля с повисшим на нем Маком, который обхватил его за бока. Машина тронулась с места. Бороться не имело смысла. По наклонной полосе обоев пробежала процессия маленьких разноцветных зверьков. Круг опустился обратно на свое место.
«Интересно, о чем он там спрашивал? – заметила Линда. – Ты уверен, Мак, что все в порядке? Я хочу сказать, что —»
«Но у них же свои инструкции, разве нет?»
«Думаю, да».
«Всех вас шестерых, – задыхаясь, сказал Круг, – всех шестерых сначала будут пытать, а потом пристрелят, если мой ребенок пострадает».
«Ну-ну, что за некрасивые слова», – сказал Мак и, не слишком церемонясь, стукнул Круга расслабленными костяшками четырех пальцев под ухо.
Именно д-р Александер разрядил несколько напряженную обстановку (ибо все на один миг почувствовали, что что-то пошло не так):
«Что ж, – сказал он с утонченной полуулыбкой, – некрасивые слухи и грубые факты не всегда так же верны, как некрасивые невесты и грубые жены».
Мак сочно прыснул от смеха – прямо в шею Круга.
«Должна сказать, у твоего нового жениха замечательное чувство юмора», – шепнула Мариетта сестре.
«Он по ученой части, – с широко раскрытыми глазами сказала Линда, благоговейно кивая и выпячивая нижнюю губу. – Знает просто все на свете. У меня от этого мурашки по коже. Видела бы ты его с предохранителем или гаечным ключом».
Две девушки устроились поуютнее, чтобы приятно поболтать, как обычно делают девицы в автомобилях на задних сиденьях.
«Расскажи мне еще о Густаве, – попросила Мариетта. – Как его удавили?»
«Ну, дело было так. Они пришли по черной лестнице, когда я готовила завтрак, и сказали, что им приказано от него избавиться. Я сказала “ага”, но не хочу, чтобы они перепачкали пол или подняли пальбу. Он заперся в платяном шкапу. Я слышала, как он дрожит там, как падает одежда и звякают плечики от каждого толчка. Просто омерзительно. Я им сказала: парни, у меня нет никакого желания смотреть, как вы это делаете, и я не хочу тратить весь день на уборку. Так что они затащили его в ванную и уже там принялись за него. И конечно, утро было испорчено. Мне назначено к дантисту на десять, а они торчат в ванной, откуда доносятся просто невозможные звуки, особенно от Густава. Они, должно быть, провозились минут двадцать, не меньше. Адамово яблоко у него, понимаешь, твердое, как пятка, – и, само собой, я опоздала».
«Как обычно», – прокомментировал д-р Александер.
Девушки рассмеялись. Мак повернулся к младшей из двух и, перестав жевать, спросил:
«Тебе правда не холодно, Син?»
Его баритон сочился любовью. Молоденькая девушка зарумянилась и украдкой сжала ему ладонь. Она сказала, что ей тепло, о да, очень тепло. Потрогай сам. А покраснела она оттого, что он назвал ее тайное уменьшительное имя, никому не известное, каким-то образом угаданное им. Интуиция – это сезам любви.
«Хорошо, хорошо, карамельные глазки, – сказал застенчивый молодой великан, высвобождая руку. – Не забывай, что я при исполнении».
И Круг вновь ощутил его мятное дыхание.
Автомобиль остановился у северных ворот тюрьмы. Д-р Александер, мягко манипулируя пухлой резиной гудка (белая рука, белокожий любовник, грушевидная грудь наложницы-негритянки), посигналил.
