Они отвели пленника к мастеру Кефаистосу, который отпечатал на его руке рабское клеймо.
— Теперь ты избавйлся от прозвища «варвар», — издевались над ним. — Ты сервус публикус! Раб магистрата!.. Ну, легкой службы тебе!
Так стал Бастобалос рабом. Много лет назад ему удалось избежать рабства. Сейчас судьба его не пощадила. Ноги его сковали цепями, и он был отправлен вместе с другими рабами на работу в порт.
Скоро его плечи привыкли к разным грузам: мешкам с пшеницей, тюкам кож и мехов, сундукам с украшениями и оружием, гранитным плитам и речным камням, бочкам с рыбой и амфорам с вином… Все, что перевозилось на кораблях, проходило через руки и плечи рабов.
От порта к складам и назад тянулась вереница людей, согнувшихся под ношей. Работа была изнурительной даже для самых выносливых. У некоторых, обессиленных еще и жарой, кружилась голова, корабельный трап плясал под ногами, и они роняли груз. Солдаты-охранники набрасывались на упавшего с кнутами и били, пока тот не поднимался и не влачил дальше свою судьбу.
— Цепи, проклятые цепи! — с ненавистью повторял Бастобалос. Они до крови натирали ему лодыжки.
Что делать? Как избавиться от цепей? Единственным средством спасения мог стать язык. Он ведь толмач и может общаться с людьми доброй дюжины племен.
В короткое время Бастобалос расположил к себе рабов. «Надо всем договориться, — думал он. — Нападем разом на солдат-охранников, отберем оружие… Libertas seu mors! Свобода или смерть!»
О свободе мечтал каждый. Обращение Бастобалоса находило отклик в сердцах людей. Однако без помощи было трудно осуществить эту мечту.
…По ночам подневольные спали вповалку на соломенных подстилках в тесном помещении с толстыми каменными стенами, где воздух был влажный и спертый. Они стонали во сне. А те, от кого сон бежал, молча вспоминали семью, родные места, прошлое, казавшееся им теперь таким прекрасным, и мечтали лишь об одном — вырваться из рабства.
Прошло много времени с того душного дня, когда Бастобалоса втолкнули в один из домов для сервус публикус, что находились рядом с портовыми складами. Тогда он бушевал и сопротивлялся — свободолюбивая душа его не хотела смириться с насилием. Но потом, чуть успокоившись и привыкнув к размеренности нового бытия, стал присматриваться к людям и увидел, что еще не все потеряно. Некоторые рабы, казалось, легко несли свою ношу — вели разговоры друг с другом, даже смеялись.
Толмач прислушивался, о чем они говорят, старался угадать, кто они. Внимание его привлекли три молодых раба — его соплеменники. Похоже было, что до них дошел его призыв. Они держались вместе, иногда что-то горячо обсуждали, показывая головой в его сторону.
Однажды, после раздачи еды, съев свой хлеб и бобы, Бастобалос стал обдумывать способ подойти к рабам и узнать, что у них на уме. Это было не так просто: солдаты-охранники не разрешали собираться больше, чем троим, вместе. Едва только возникала группка, как они подходили с кнутами и разгоняли ее. Люди поэтому держались обычно подальше друг от друга, особенно в минуты отдыха.
Все же толмач решил приблизиться к ним, — ночью их перегоняли в другое помещение, и он не смог бы с ними поговорить. Бастобалос был почти уверен: эти трое что-то задумали, — может, побег, а может, даже восстание.
Он посмотрел в сторону стражников. Им тоже принесли еду — из другого котла, — и теперь они делили ее, весело переговариваясь.
Рабы еще ужинали; кто поел, растянулся в тени. Одни перебирали камешки, другие чинили одежду или, приподняв головы, смотрели куда-то вдаль, — вероятно, уносились мыслями в родные места…
Бастобалос увидел вдруг, что к месту, где он сидел, шел, перешагивая через ноги рабов, мальчик, с видом независимым и высокомерным. Он был одет в белую мантию, обут в сандалии с золотой нитью, какие носили только мужчины богатых родов. Толмач подумал, что это дитя какого-нибудь знатного горожанина. Случалось, он видел среди рабов отпрысков тарабостас из Ольвии. Те намеренно посылали сюда детей, чтобы они привыкали к мрачным картинам рабства. Когда станут взрослыми, думали эти рабовладельцы, им не будет жаль тех, кого клеймит Кефаистос. Жалость к рабу считалась недостойным и опасным качеством, так как могла погубить их самих и весь их род.
Он ждал, что мальчик пройдет мимо, но тот замедлил шаг и остановился напротив, стал изучать его взглядом. Бастобалос увидел его глаза и изумился про себя: казалось, под высоким лбом мальчика взошли два цветка цикория — так светло и весело они смотрели на раба. Волосы его были собраны под венком из листьев; брови темные, маленький рот и лицо тонкое, как у девочки, освещенное улыбкой.
— А я тебя знаю, — сказал ему мальчик. — Ты Бастобалос, толмач.
— Допустим. И что за дело привело тебя ко мне?
Мальчик бросил взгляд на солдат. Но они его не замечали и даже не смотрели в его сторону, — тоже, должно быть, считали, что этот человечек, протопавший мимо них, — сынок кого-то из благородных.
— Кто ты? — спросил толмач; он понял, что стоявший перед ним отрок искал его с какой-то целью.
— Я Гета, — тихо прозвучал ответ.
— У тебя девичье имя?
