Он восстал из своей берлоги, зажег свечи и отомкнул походный саквояж. Зело нравились господину титулярному советнику нравоучительные романы. В дорогу прихватил он с собой «Прекрасную Татьяну» господина Каменева, «Несчастную Маргариту» его же, «Обманутую Генриетту» господина Свечинского, «Бедную Лизу» господина Карамзина, «Бедную Машу» господина Измайлова, «Бедную Марью» господина Милонова, «Бедную Марью» снова же господина Каменева и «Марьину рощу» господина Жуковского.
Перебрав книги одну за другой, Пармен Федотович остановился на «Марьиной роще». Но только он приготовился воспарить душой в самые глубины любовных грез, как в открытое окно, привлеченный огоньком свечи, влетел огромный, словно нетопырь, бражник, и сослепу ударился о лицо Кувшинникова, полоснув по нему тряпичными крыльями.
Пармена Федотовича передернуло от отвращения. Он панически смахнул бабочку на пол, ощущая на коже прикосновение царапающих ножек, и со всего маху прихлопнул ее самой тяжелой книгой.
Чувствуя в горле перхотливый комок, Кувшинников задул свечу, задернул тюлевую занавеску и снова повалился на кровать. Постепенно дрожь унялась. Спать не хотелось, пан Станислав куда-то уволокся, читать не было никакой возможности, чтобы снова не подвергнуться нападению летающих упырей, и Пармен Федотович, захлебываясь скукой, следил за прихотливой тенью от кружевной занавески, которая таинственно, как паутина, ползла по половицам и шевелилась от мягких прикосновений ветерка.
Внезапно под окном раздалось чье-то несмелое покашливание. Кувшинников не успел ни испугаться, ни возмутиться, как раздался приглушенный шепот:
— Господин советник, вы спите?
— Кто здесь? — подскочил Кувшинников к окну.
— Это я, пан советник, Гурарий.
— Какой еще Гурарий?
— Травник Гурарий, что вчера вам горло лечил...
— А-а-а! И что ты хочешь, Гурарий?
— Зашел спросить, как здоровьечко ваше. Не надо ли чего?
— Нет, не надо. Держусь, Гурарий. Побаливает немного горло, но, думаю, завтра буду в отменном настроении.
Гурарий, лица которого не было видно в тени, потоптался смущенно и, заикаясь, спросил:
— Господин советник, не окажете ли любезность?
— Любезность? Ну, говори, какую любезность. Если смогу, отчего не оказать.
— Господин советник, вот на коленях перед вами стою, чем хотите поклянусь: дочкой своей, всеми сыновьями сразу и каждым в отдельности, — но не смогу я указ Государя Императора выполнить.
— Что ты имеешь в виду? — грозно нахмурился Кувшинников.
— Нет у меня денег на приличную фамилию.
— Я же тебе вчера целый гривенник пожаловал! Или мало тебе?
Гурарий еще сильнее потупился и выдохнул обреченно:
— Мало...
— Однако ты наглец. И сколько же ты хочешь за жизнь титулярного советника?
— Ваше благородие, да не нужно мне никаких денег. Я сам готов приплатить, чтобы к вам никакая болячка не прицепилась. Об одной милости прошу: хоть Портянкой назовите, хоть Горшком, хоть Нищим, но только не Фаулебером и не Штинкенванцем! Мне ж тогда своих детей удавить придется и самому на осине повеситься.
— Любезный, ты что, белены объелся? Ступай проспись и не морочь мне голову!
— Пармен Федотович, хотите, шкуру с меня сдерите и на базаре продайте, если другой возможности нет; хотите, крепостным вашим стану до могилы! Я ж не орнаментальную фамилию прошу, а самую простую. Нежели человеческая жизнь для вас не стоит сорока копеек?
— Ты меня совсем заморочил! Какая еще орнаментальная фамилия за сорок копеек?
— Да знаю я, что она рубль стоит, потому и не заикаюсь.
— Почему рубль? Кто сказал? — чуть не заревел Кувшинников и сдержался только из-за боязни разбудить отца Екзуперанция с супружницей.
— Господин Щур-Пацученя, — еле слышно прошептал Гурарий, глядя на носки башмаков.
Кувшинников подавился щавелевой яростью и замолчал, считая молча до десяти, чтобы усмирить злость.
— Щур-Пацученя, значит. И что же он вам сказал про орнаментальные фамилии? Выкладывай как на духу.
Гурарий нерешительно начал пересказывать речь пана Станислава. Кувшинников слушал молча и чувствовал, как внутри него, ширясь и набухая дурмановым ядом во все стороны, вызревает шальная ненависть к жадному, прожорливому и пройдошливому чернильному хорьку.
— Значит, Государь Император такие подати соизволил установить? Однако. Чудны дела твои, Господи, и много в них неизведанного.
Обнадеженный Гурарий замолчал и, боясь поверить своему счастью, преданным взглядом смотрел на Кувшинникова.
— Хорошо, Гурарий. Очень хорошо, что ты мне это рассказал. Это ж надо — рубль за орнаментальную фамилию! Я разберусь. Я очень сильно разберусь! Спасибо тебе. Иди с чистой совестью, божий человек, и не волнуйся. Все будет по справедливости.
Гурарий скрылся за углом, там же, куда повернула и луна. Пармен Федотович еще немного постоял возле окна, прислушиваясь к его шаркающей походке, к шороху загребаемого песка. И ему казалось, что шарканье теперь было каким-то легким, возвышенным, словно у Гурария выросли крылья.
Он сел на кровать, оперся на стенку, которую украшал самотканый ковер работы матушки Вевеи, и задумался о непреходящей человеческой подлости.
XV
