— Тихо, тихо, — испугался Кувшинников. — Это пан Станислав, не подумав, неловкость сказал. Он вообще с детства умом слабый был. Конечно же, мальчика мы не обидим. Не звери ж, в конце концов. Венечка, ты какую фамилию хочешь выбрать?
Венечка, почувствовав перемену настроения, расправил плечи, дерзко зыркнул на Пармена Федотовича, подбоченился и выдал:
— Уж очень мне, ваше благородие, нравится название Майнекайзермаестат. Всю жизнь мечтал им быть.
— Ты, братец, от берегов-то не отплывай, а то захлебнешься! — разозлился титулярный советник. — Где это видано, чтоб еврея Императорским Величеством звали? Вот, матушка, что ваше заступничество делает: не успели палец предложить, а он уже всю руку заглотал! Нет уж! Как сказал пан Станислав, так и запишем по вашей с отцом Екзуперанцием фамилии.
Попадья рассыпалась в благодарностях, а Щур-Пацученя быстренько выдал Венечке драгоценную бумагу. Безграмотный сиротка схватил ее и побежал хвастаться перед друзьями, что отныне он не какой-то безродный Венечка, а Бенцион, сын Бецалеля, Крестовоздвиженский.
Тут и Хрисанф воротился.
— Ну, как сходил? — насел на него Кувшинников.
— Да как сходил. — промямлил Хрисанф, почесывая мотню между ног. — Ох, и разбосячились казачки от безделья! Хорошо сходил.
— Мне не интересно знать, хорошо или плохо! Где раввин?
— Будет раввин. Сказал, что разведку боем проведет и будет.
Кувшинников и Щур-Пацученя переглянулись. Не к добру что-то Менахем-Мендл о воинском артикуле вспомнил. Это какую ж такую разведку он производить хочет? С одной стороны, евреи — народ мирный, но с другой. Филистимлян и хананеев они знатно резали. Как знать, может, завалялась у них в амбарах парочка осадных бомбард времен Ливонской войны. Подгонит сейчас Менахем-Мендл к палаточке парусиновой батарею единорогов и прямой наводкой ка-а-ак крякнет утешительно по Российской империи «Гром победы раздавайся! Веселися, храбрый росс!».
Но Менахем-Мендл до непосредственного душегубства опускаться не стал. Он взошел на Голгофу во главе четырех дюжих амбалов, которые на плечах несли носилки. А к носилкам была примотана свивальниками параличная Ента. Сзади робко ютились двое мальчишек лет четырнадцати в кипах и стеганых безрукавках.
Менахем-Мендл по-хозяйски сел напротив Кувшинникова.
Кувшинников крепче приосанился в кресле.
Они посмотрели друг на друга, упершись в соперника взглядами, словно осиновыми кольями, и долго молчали. Первым не выдержал Пармен Федотович.
— Что скажешь, реб?
— Указ Государя Императора выполнить пришел, пан советник.
— Хорошее дело, реб. Богоугодное.
— И законопослушное, пан советник.
— Так выполняй, реб.
— И выполню, пан советник.
— Какую фамилию надумал брать, реб?
— Не о моей фамилии сейчас речь, пан советник. Вот скажите, фамилия, которую получает глава семьи, сразу за те же деньги присваивается и жене его, и детям малым?
— Истинно так, реб.
— А если, пан советник, одинокая женщина ни мужа, ни детей, ни даже кошки не имеет, ей фамилия полагается?
— Гм! — смутился Кувшинников оттого, что не предусмотрел такого экивока фигли-миглистого, и неуверенно зыркнул на пана Станислава: «Выручай, мол».
Благо, тот не растерялся:
— Конечно, господин законоучитель. Не может же государство одинокую женщину без свидетельства оставить.
— Очень хорошо, — поклонился Менахем-Мендл. — Вот несчастная Ента, дочь Фишеля. Немая, расслабленная, одинокая. Так дайте ж ей фамилию соответствующую.
Но тут что-то щелкнуло в перегруженной невзгодами памяти Пармена Федотовича, какие-то сведения из древней истории всплыли на поверхность, и он поспешил вмешаться:
— Но должен заметить, насколько я помню уроки Закона Божия, женщина платила подать в два раза большую. Мы не можем законами государства нарушать Божью волю.
— Святые слова, пан советник. И за чем же задержка?
— Пусть ваша Ента внесет в казну двойную лепту и получает самую прекрасную фамилию из всех, что существовали на свете.
— Истину глаголете, пан советник. Только дело в том, что Ента — человек неприхотливый, и ей сгодится любая, даже самая грязная фамилия. Хоть Фаулебер. Выпишите мне бумагу на ее имя, посчитайте, сколько она должна заплатить, и утешьтесь в мечтах о двойной лепте.
Щур-Пацученя подумал, что Пармена Федотовича сейчас падучая схватит, так он покраснел. А и правильно: нечего было благородное лицо пана украшать синяками!
— Ну ты и жук, реб! Думаешь, я на попятную пойду? Стась, впиши-ка этой нищебродке в метрику что-нибудь погаже, поомерзительней. Пусть будет Ентой Лаузебетлер — Вшивой Нищенкой.
— Премного благодарен, пан советник. Ента все равно не сегодня-завтра к Богу отойдет, поэтому этой кличке недолго на земле быть.
Он повернулся к амбалам и сказал:
— Несите ее домой и передайте людям, пусть готовят деньги, да не забывают, что не в красоте имени счастье. Бог каждого по красоте дел его примет.
Господин Кувшинников и пан Станислав кисло переглянулись. Двух клиентов отдокументили по самое не балуй, а в кубышке — блоха на аркане веселится.
Но не успели здоровяки вынести Енту, как Менахем-Мендл снова подарил им надежду.
