Под звездой Хабар полностью

Едва стало смеркаться, с тополевым корытом, в котором лежали какие- то детские тряпки, на улице появилась Рахиль, чтобы быстро прополоснуть их в реке, — легче серны быстроногой, нежнее капли росы, гибче ветки под ветром. Слаще меда, пряней мускуса была она вся, как вино: вино гранатовое, венисовое. Пану Станиславу допьяна им напиться суждено; выкуп, вено тем вином взять.

Стояла Рахиль на дороге в шелковой белой симмаре, окутавшей ее, как невесту, с головы до ног. По подолу платья бежала витиеватая кайма-зизит с кистями из овечьей тонкопряденной шерсти. Плечи невесты покрывал пеле­риной ефод, вытканный поровну изо льна и серебра. Льняную основу пере­плетал серебряный уток. Много денег отдал Станислав за столь драгоценный плащ, потому что не только льняную пряжу надо было привезти из земли Гиперборейской, — надо было найти искусного канительщика, который бы вытянул из серебра проволоку не толще льна; надо было найти ювелира, что крушинил серебряную нить, и мастера-ткача, покорившего бы неведомую, неподатливую материю.

Голову Рахиль Ярка покрыла длинным платком, закрепив на лбу и по вискам золотым обручем с красной травленной гравировкой лучших дамас­ских булатчиков. На руки надела запястья, изукрашенные шумерскими лалами под цвет кудрей, и кольца с самоцветами. Завершила же одеяние невесты Дарка, обув ноги в бархатные сандалии на золотых застежках. Звезда Хабар на небе померкла, но взошла новая звезда влюбленных.

Щур-Пацученя выпрыгнул из-за удодовой липы, как Давид на Вирсавию:

— Рахиль, что ж ты не здороваешься? Или старых друзей не узнаешь?

Рахиль остановилась, с трудом перехватила тяжелое корыто на живот и еле заметно улыбнулась в ответ:

— Как не узнать? Такого старого друга вовек не забудешь.

— А где Гурарий пропадает? Уже два дня его не видно.

— Отец у лесника сына лечит. К завтрашнему вечеру должен вернуться.

— То-то я смотрю, что он за фамилией не спешит. Смотри, разберут все красивые имена. Что тогда делать будете?

— Авось не разберут. Что-нибудь да останется.

Вроде и вежливо отвечала Рахиль, но душа ее оставалась закрытой на все замки, как лабаз лавочника.

— Хе-хе, а вдруг не останется! Это только от меня зависит, чтобы при­держать для вас что-то живописное. Хочешь живописное прозвание?

— С прозвания воды не пить, пан писарь. И без красивостей люди живут.

— Не скажи. А вдруг действительно получит Гурарий мерзкое прозвище? Ну, он-то ладно: он — человек старый, проживет и в хлеву у Подрубы, а что тебе делать? Всю жизнь будешь побираться, сначала братьев обстирывать, потом чужих людей, а потом или, как Ента, умом тронешься, или по рукам пойдешь и помрешь молодой от французской болезни. Ты такой судьбы себе хочешь?

— Что вы мне душу рвете, пан писарь! — вспыхнула Рахиль, попытав­шись оттолкнуть собеседника с дороги корытом, но тот ловко увернулся. — Вы прямо говорите: что вам надо?

— Думай, красавица, — ласково улыбнулся Щур-Пацученя. — Двух рублей, да даже несчастных восьмидесяти копеек, Гурарию взять негде: боль­но гордый он. Полвека прожил, а так и не понял, что гордым только богатый человек может быть. Бедный для гордости рылом не вышел! Так чем же он расплатится, если не деньгами?

Рахиль была так ошарашена этой напористой тирадой, что окончание ее пропустила мимо ушей.

— Как два рубля? — прошептала она. — Господин Кувшинников ведь самолично обещал отцу, что все будет по-честному, бесплатно.

— Кувшинников... — в свою очередь разинул рот Щур-Пацученя. — И когда же он это обещал?

— Да позавчера ночью отец сходил к нему и все рассказал про подать казенную. Вернулся счастливый, мол, Пармен Федотович вошел в положение и сказал, что во всем разберется.

Так, значит, через Гурария титулярный советник до правды дорылся! Боже, ну можно ли быть таким наивным дураком! Уже две тысячи лет учат этих евреев разумные люди, кожу под батогами спускают, головы рубят, на кострах жарят, и все равно хоть один юродивый, да найдется, чтобы справед­ливости искать!

Это благодаря Гурарию Кувшинников морду пану Станиславу Марьями расквасил. За это пощады ему не будет!

— В общем, так, радость очей моих, хорошенько подумай, чем отцу можешь помочь. Времени у тебя не так и много: до вечера пятницы. Пока звезда Хабар не взошла.

Внезапно он увидел, как раскрылась калитка усадьбы, и оттуда вышел расфранченный Барнук. Увидел на дороге Рахиль, заулыбался и побежал к ней. Пану Станиславу с этим хохлатым удодом встречаться не с руки было, поэтому он послал Рахили воздушный поцелуй и отважно ретировался в камыши.

Барнук взял у Рахили корыто, и они пошли на мостки, где обычно прачки стирали одежду.

XX

Среда задалась с самого утра. Смиренные местечковцы дисциплиниро­ванно плотной стаей ждали своей очереди на перепись и бунтовать не пыта­лись. Конечно, разговорчики такие-сякие проскакивали в толпе, иногда даже сдобренные ядреным словцом, о чем бдительно доносил Хрисанф. Нравилось поганцу говорить в лицо господам чиновникам всякие гадости под соусом того, что он верой и правдой блюдет государственные интересы.