— Нет, реб, — смиренно отвечал Барак. — С того дня, когда Государь Император вдвое поднял налог, мы все деньги отдали людям, чтобы помочь им получить достойные фамилии, чтобы никто не бросал им в лицо, что они гнусные Фаулеберы и вшивые Штинкенванцы.
— Правда, Барак, сын Иегуды? А как же так получилось, что налог внезапно поднялся вдвое?
— Никто этого точно не знает. Говорят, что какой-то предатель народа своего под покровом ночи пришел к господину чиновнику Правительствующего Сената и потребовал справедливости.
— Как? — ужаснулся Менахем-Мендл. — Но разве он не знал, что, когда сильным мира сего напоминают о справедливости, страдают слабые? И как же зовут этого лживого доносчика, этого Каина, этого приятеля свинарей, которые торгуют безбожным мясом за золото, да еще распускают нелепые слухи, будто служители нашего единого Бога могут прятаться от врагов в толще свиного навоза? Как его зовут? Ты не знаешь, Гур-Арье, сын Эльякима?
В молитвенной зале стояла такая тишина, что было слышно, как пять с половиной тысяч лет назад Бог отделяет свет от тьмы.
— Но подожди, Гур-Арье, сын Эльякима, ты же богатый человек! Ты же лечишь людей, а ремесло лекаря — очень доходное. Лекарь за визит к больному берет не меньше полтинника, так ведь?
— Я. Я не знаю.
— Как же ты не знаешь? Доктор Стжыга так и делал. А ведь ты многих лечил. Люди! Поднимите руки, кого хоть раз вылечил Гурарий?
Триста рук — не меньше — поднялось в ответ на призыв Менахем- Мендла.
— А теперь поднимите руки, у кого Гурарий хоть раз вылечил жену?
И снова триста рук вознеслось над рядами, словно хотело выложить последний ярус Вавилонской башни.
— А кому он вылечил сына или дочь, брата или сестру, отца и мать? А скотину у кого вылечил?
Руки теперь не успевали опускаться.
— Видишь, Гур-Арье, ты же очень богатый человек — у тебя сундуки ломятся от червонцев. И при таком богатстве у тебя хватило совести, чтобы прийти в Божий дом и рядом со свитком священной Торы приставить нам к горлу нож, нагло требуя какие-то деньги?! Ну, возьми! Возьми у нас последнее!
Менахем-Мендл порылся в парадном лапсердаке и швырнул под ноги Гурарию полустертую полушку.
— Возьми, возьми у нас! — закричали все, и в Гурария полетел град медяков. Они били его, словно пули, попадая в лицо, шею, руки. Один шелег с острым срезанным краем угодил ребром прямо в глаз.
Гурарий трехногой черепахой поковылял к дверям, закрываясь от летевших в него со всех сторон денег, которые почернели от времени. Он вывалился во двор и с трудом допрыгал до улицы, отворил непослушными пальцами калитку и припустил в сторону дома.
Что творилось у него на душе, он не смог бы объяснить и сам. Это не было ни пустотой, ни тьмой, ни обидой — это было ничем, потому что душа была пуста, Дух Божий покинул ее. Он вбежал во двор. Навстречу ему внезапно бросилась зареванная Ярина и повалилась в ноги.
— Ох, Гурушка, прости ты меня, слабоумную! Прав ты был: никто гроша ломаного не дал! Отец Екзуперанций всему селу запретил. А Хрисанфу — пан Чур-Бесюченя. Возьми мою гривну. Нет у меня, мерзавки, больше ничего.
Гурарий ничего не понял. Это было какое-то наваждение! А Екзуперанцию где же он на мозоль наступил?
Ярина всхлипывала, бормотала о чем-то, и постепенно его слух вычленил одну фразу из ее бессвязного бреда:
— Отец Екзуперанций пригрозил всем, что, кто поможет тебе, тот навек без водки останется.
— Подожди, я не понял, а при чем здесь ваш священник?
— Господи! Какой же ты блаженный! Неужели ничего не видишь? Менахем-Мендл ему пейсаховку оптом поставляет, а отец Екзуперанций с матушкой христианам уже в розницу продают!
Гурарий стиснул голову руками, словно пытался защититься от этой новости. Вдоль по чешуйчатой Щаре луна прочертила рваную рыжую полосу, как кайму по ночной мантии.
— Гурарий, ну не сиди же сиднем, делай что-нибудь! Все село знает, что писарь на Рахиль глаз положил! Он не отступится; он жадный, как козодой — вцепится в вымя и до крови сосать будет. Ах, что ж я его бадьей вместо миски не огрела!
— Рахл? — удивленно посмотрел на Ярину Гурарий. — Все село? А почему мне никто ничего не сказал?
— Да что ты как дите малое? Скажешь тебе, как же! Ты ж только травки свои знаешь, примочки, присыпки; по полю идешь — и смотришь, как бы червячка не раздавить. Гурарий, сожми свои разумелки, иди к пану Мартыну! Кроме Подрубы, тебе никто не поможет. Все предали тебя!
— К пану Мартыну? Да, да. А что я ему скажу?
— Ой, ты и дурак набитый! Денег попросишь! Два целковика! И швырнешь им в рожи щур-пацучиные!
— Так деньги ж отдать нужно будет, а я с чего отдам?
Ярина не выдержала и вывернула на Гурария такой многопудовый псалом, что лейб-гвардии Виленский Его Императорского Величества кавалергардский полк ушел бы в монастырь замаливать человеческие грехи. Знать, от Хрисанфа нахваталась.
— Ты Подрубе на тысячу рублей наработал! Он места себе не находит, чтобы тебя отблагодарить.
— Ох, Яриночка, не знаю я.
