Рассерженная Ярина вскочила с чурбака, на котором сидела, и хотела сама волоком поволочь Гурария к пану Мартыну, как бурлаки волокут баржи по Двине, но он сказал:
— Нет, ты лучше здесь побудь, возле деток. Плохо спят они, когда меня нет. Вдруг их испугает кто. Если со мной что-нибудь случится, скажи, чтобы Рахиль не упрямилась и за Барнука выходила. Больше ей никто не поможет.
— Да иди ты, чумовой! Что с тобой может случиться? Если только Подруба свининой ненароком накормит.
Гурарий с трудом поднялся и пошел через дорогу к воротам Подрубового дома. Ярина пристально следила за ним, чтоб в последний момент он не передумал и не свернул в сторону. Но Гурарий честно доплелся до ворот и постучал в них.
XXIII
— Доигрался со своей скромностью! — сердито сказал Подруба, выслушав Гурария, и осекся, потому что понял, что вымолви он еще хоть слово, и Гурарий уйдет.
Гурарий сидел в середине гостевой комнаты под несущей балкой на колченогой, как и он сам, табуретке, и видно было, насколько тяжело ему дался откровенный рассказ о своих бедах. Он закончил исповедь и потупил глаза, уставившись на мокрицу, которая тщетно пыталась найти щель меж плотно подогнанных друг к другу половиц.
— Я его убью! — хлопнул огромным, что кувалда, кулаком по столу Барнук, вскочив с лавки.
— Сядь ты, убивака! Кого ты убивать собрался? — осек его Подруба. — Я тебя еще за сегодняшнее не допорол.
— Да заморыша этого чернильного.
— Ага! И на виселицу пойдешь. Я к губернаторам хоть и вхож, да не дальше кухни.
— Ты, батька, почему ему раньше не платил?
— Да ты что, Барнук, с дуба навернулся? Он гордый, а я не ксендз, чтобы ко всем с поучениями лезть. В общем, что теперь говорить?
Подруба достал кошель, в котором по весу серебра было рублей на двадцать, и протянул Гурарию:
— Держи.
— Нет, нет! — отшатнулся Гурарий. — Пан Мартын, это много. Мне б только два рубля. Ненадолго. Я отработаю.
— Мыло-мочало, начинай сначала! Нет, Ярина все-таки права, ты дубина стоеросовая. Бери. Что не понадобится, в синагогу на бедных. Ах да, я и забыл, что тебя теперь туда и калачом не заманишь. Ну, справишь Рахили приданое, что ли.
Гурарий взял кошель с такой осторожностью, словно боялся ошпариться, развязал его, достал бережно два рубля, а остальное положил на край стола.
— Пускай пока у вас полежит, пан Мартын. Я к таким деньгам непривычный, чего доброго — потеряю.
Подруба только глаза закатил, словно искал взглядом тот крюк, на котором можно повеситься, чтобы не видеть этого шута горохового.
— Спасибо вам, пан Мартын, Рахл клянусь, Ёселем, всеми детьми своими, праотцом Авраамом, век этого не забуду! Пойду я отдам их побыстрей, а то деньги эти мне карман жгут.
— Батька, я с ним, — снова встрял Барнук, — а то обманут его.
— Ну куда вы сейчас пойдете? Ночь на дворе: и писарчук, и этот пчеложор уже седьмой сон видят.
— Нет, быстрей надо — убежденно возразил Гурарий, — а вы, пан Барнард, за меня не волнуйтесь: там во дворе Ярина дожидается, она меня не бросит.
— Хорошая девка Ярина, хоть и шлендра, — хмыкнул Подруба. — Я б ее с удовольствием к себе переманил только ради того, чтоб на кислую рожу Екзуперанция полюбоваться, да боюсь за целомудрие хряков своих. Они ж вдвоем с Даркой тут такое светопреставление устроят, мама не горюй!
Гурарий поднялся с табурета и, поминутно кланяясь Подрубе, вышел из усадьбы. Пан Мартын замкнул за ним ворота, навесил на них дубовый брус и, возвратившись в дом, сказал:
— Знаешь, Барнук, завтра с самого утра пойдешь к этому Щур-Пацучене и проследишь, чтобы он свою хориную натуру в узде держал. Что-то у меня душа не на месте.
XXIV
Гурарий стоял на перекрестке главной збышовской улицы и старого слонимского шляха. Ведущая к плебании длинная улица вся насквозь, на всю свою версту с лишком, просвечивалась лунным светом. Месяц налился соком и торчал на шпиле колокольни, как лимонный леденец на палочке, который Гурарий когда-то купил для Рахили в стольном Гродно.
— Ярина, — тихо, чтобы никто другой не услышал, позвал он.
На дворе не было ни души. Не дождалась Ярка, убежала, метя подолом. Делать нечего: придется идти к господам чиновникам одному. Хоть бы никакая собака по пути не привязалась! Опасался Гурарий чужих собак, недолюбливал. Особенно сторожевых. Сидит такая на цепи перед костью с хозяйского стола, зубы скалит, рычит на тебя, охраняя какой-нибудь сарай; и такая у нее в глазах значимость, такое уважение к себе поднимается, что мимо не проходи, а то загрызет, чтоб по улице, где они с хозяином жить изволят, не ползали всякие козявки мелкие!
— Яринка!
Тишина. Нет людей.
Гурарий сделал два шага, но вдруг всполошились в липах удоды, что-то зашуршало, и из темноты на дорогу вышел пан писарь. Что он здесь делает? Щур-Пацученя плотоядно смотрел на Гурария и улыбался.
— Гурарий? Явился — не запылился. Как раз вовремя. Сегодня-то последний день будет.
— Знаю, пан писарь. Хорошо знаю. Вот и деньги для вас достал.
— Деньги? — в голосе Щур-Пацучени заиграла строевая флейта. — Значит, дал-таки Подруба. Вот неуемный старик!
