Оказавшись в своей квартире, Дома дала волю чувствам, звучно упала на колени, только закрыв за собой двери и зашлась бесконтрольными рыданиями. Руки с лицом онемели, взгляд помутила пелена слёз, тело продрогло, а глаза заметались по всей комнате. Она полностью рухнула на пол, проползя на коленях до середины комнаты, и свернулась калачиком.
Понятно было, что она могла расторгнуть контракт, пусть это и могло стоить ей и Питерской Магической школе каких-то ущербов — её не могли удерживать в этой стране и школе вечно, ибо это, что логично, не было законным. Но страшно стало осознавать, что Вознесённые сочли её козой отпущения, которая должна была отвечать за их личную безалаберность, за
Девушка осознавала, что её используют, опираясь на свою вседозволенность, понимала, что к её рукам с ногами привязали верёвки, превратив в марионетку и теперь могли делать с ней всё, к чему душа лежала, она чувствовала свою ущербность так ярко и чётко, что становилось больно даже думать о своей жизни, о том, кто она и для чего была рождена. Ника находила чудовищной одну лишь мысль о том, что её сделали крайней, причём крайней за все те сложности и неустойки, какие возникать у этих существ категорически не могли.
Но самым кошмарным было осознание того, что в сложившейся ситуации была виновата только она сама. Она девятилетняя.
«Мама… Почему ты не остановила тогда моё рвение подражать тебе? Почему не осадила меня, когда это ещё можно было сделать так, чтобы после я не существовала с риском смерти или похищения при каждом выходе на улицу и даже сидя дома? Я уверена, ты в детстве сталкивалась с такими же проблемами! Да даже если нет — для чего-то же ты подарила мне этот собачий браслет! Ты понимала, знала наверняка, что я в опасности из-за своих сил и твоих дел, что могу перенести на своих плечах много гадостей, но дала мне вольность в решениях! Мне было девять, чтоб тебя! Я же была тупа, не понимала всех рисков, мама!»
Магичка не прекращая лежала на полу, обнимая колени и плача всё громче и сильнее.
Вспомнились детские годы, как маленькая Никуша — так всегда звала её мама и позже любимый опекун, — видя страдания матери, её невозможность ходить на работу и использовать Магию в целом, чтобы банально купить хлеб и картошку, всерьёз задумалась над помощью ей. До этого девочка не отличалась особыми успехами в учёбе и какой-либо особенной жаждой учиться, просто была приличной ученицей с удовлетворительными, но не всегда идеальными оценками. Но с гибелью отца всё поменялось, она стала усиленно тренироваться, проходила теорию на неделю вперёд и быстро поднялась на уровень даже выше её матери в годы дочери. Под конец десятого года жизни Дома уже подрабатывала очисткой мелкой нечисти, блуждающей на незаполненных людьми улицах Санкт-Петербурга и приносила домой какие-никакие, но деньги.
Малика не заставляла девочку быть такой, но и не утверждала, что необходимости в подработке малолетней дочери не имеется. Она молчала. Смотрела на дочь уставшими заплаканными глазами, не выражающими ничего, кроме боли, и молчала.
Женщина не чувствовала ничего, кроме боли, эмоции покинули её и возвращаться не были намерены, а из-за каждодневной непрекращающейся слабости и тяжести в голове не осознавала, что дочке рано заниматься подобным. Она тратила все свои немногочисленные силы на выдавливание улыбки и попытки излечить дочь от болезни, какой страдала и сама. Галицкая старшая даже подумать не могла, что делает хуже, не запрещая дочери учиться свыше нормы.
Но факт всегда оставался фактом.
***
Эта ночь встретила Доминику особенно ужасно. Заснуть девушке удалось лишь к двенадцати часам, — хотя подъём был в пять, — но уже через час она вскочила на кровати в горячем поту и с больно бьющимся о рёбра сердцем. Взгляд застилали слёзы, руки тряслись, а в голове гудели надменные, пугающе грубые слова, сказанные во сне неизвестным мужчиной прежде, чем она проснулась.
Кому они адресовались, Ника не понимала. Но точно знала — не ей. Магичка это понимала также, как и то, что домашние пельмени — залог счастливого дня. Она не прожила в Таиланде и недели, а потому «столько лет» неуместно было бы приписывать собственному положению, да и страданий она вроде как заслужить за свою жизнь не успела. Но, что в таком случае значил этот сон, о ком он и для чего возник в её сознании?
Идеи не появлялись, в сонной голове шипел неприятный белый шум, сопровождаемый отсутствием каких-либо мыслей. Не было слышно даже собственного голоса. Полнейшая тишина, глухая и мрачная.
